Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 46

[Значит, знает кто-то другой.]

— Значит, ими управляют. — Я откинулся на стуле и посмотрел на глухой шлем. — И управляют не отсюда. Ночью в музее посторонних нет, это проверено. Прошлой ночью здесь были только мы с Азалией. Остается одно: кто-то дотягивается до них снаружи. Издалека.

Лавка помолчала. В прорези шлема стояла та же темнота, что и час назад.

[Тогда не сиди над железом. Железо ни в чем не виновато. Ищи, чем до него дотягиваются.]

— Утром и поищу, — сказал я, кивнув.

Утром, когда пришла Азалия, мы первым делом пошли за бумагой, разрешавшей осмотр экспонатов зала с разборкой, а через час на полу уже стоял мой раскрытый саквояж с инструментом.

До этого я прошел вдоль витрин и прикинул, что из соседей доспехов вообще ничто не годится в канал управления. Наградные клинки за стеклом, очевидно, отпадали. Полковой стяг с вышитыми охранными знаками отпадал тем более. Еще несколько предметов, которые в принципе не были артефактами — туда же.

Оставался один хороший кандидат: военный передатчик энергии, тумба в половину моего роста, латунные ребра, армейская маркировка на кожухе. Полевая машина для подзарядки боевых артефактов на расстоянии. До доспехов от него было метров двадцать и в теории это был идеальный кандидат.

Снаружи передатчик был чист, но так как это была военная технология, пусть и уже довольно старая, на нем в обязательном порядке стояли экранирующие контуры.

Я взялся за винты кожуха. Шли они туго, на старой смазке, кроме двух нижних: те провернулись неожиданно легко.

Снял кожух. Внутри передатчик был вполне обычным: толстые шины, гнезда накопителей, армейская сборка на совесть. Но я пошел по узлам пальцами, один за другим, и на двадцать третьем узле нашел то, чему там было взяться неоткуда.

К распределительному контуру, на свежей точечной пайке, сидело устройство размером со спичечный коробок. Я отцепил его и поднес к лампе.

Я знал, что это, хотя конкретно таких вещей не видел. Передатчик дальней связи по мане: слабенький, но дальнобойный, такие могли слать каплю силы через полгорода.

В паре с армейской тумбой картина складывалась сама: тумба дает мощь для контроля доспехов, коробок приносит команду издалека. Дергай доспехи хоть с другого берега.

Передатчик, однако, был вещью далеко не музейной. Обычный покупной товар, свежий, и на боку его стояло вытравленное клеймо. Это клеймо я узнал сразу: точно такое же стояло на товарах, что я не раз брал у Зои Громовой. Она метила все, что продавала: и как гарант качества, и как метку. Нашел, стало быть, куплена у нее.

[Шутник закупается в приличных местах.]

— И особым умом явно не отличается, раз не понимает, что Зоя ведет записи, — сказал я, убрав коробок в карман.

В «Грозовой силе» пахло латунью и канифолью. Зоя стояла за прилавком над разобранным накопителем и подняла голову на колокольчик.

— Петр Алексеевич. Что на этот раз?

— На этот раз просто вопрос. — Я выложил коробок на прилавок. — Ваш товар?

Она взяла его двумя пальцами, повернула к свету, глянула на клеймо.

— Мой. Передатчик дальней связи, малая серия. — Она прищурилась на меня. — Что произошло?

Я вкратце рассказал про доспехи.

— Мне бы знать, кому вы его продали.

— Это можно. — Зоя ушла в подсобку и вернулась с толстой конторской книгой. Листала она быстро, ведя пальцем по строкам. — Вот. Продан четырнадцатого, две с небольшим недели назад. Платили не наличными, чеком Грозовского коммерческого. На чеке имя… — палец остановился, — Полонский, Аристарх.

Я поблагодарил, попросил выписать дату и имя и вышел. Это была не та услуга, за которую Зоя могла бы попросить что-то в ответ, она и сама не раз приходила ко мне с подобного рода вопросами, все-таки клиентура и тематика наших лавок была смежной и мы уже давно перестали считать такие вот небольшие одолжения.

В музее Азалия сидела в запаснике над ящиком черепков, держа очки в зубах.

— Азалия, вам знакомо имя Полонский? Аристарх Венедиктович, — спросил я.

Очки выпали из зубов ей в ладонь. Она уставилась на меня поверх ящика.

— Петр Алексеевич, вы шутите? Это же наш директор. Аристарх Венедиктович этим музеем тридцать лет управляет. Мы ведь к нему ходили, да и вы сами вроде как были раньше пару раз.

У меня в голове щелкнуло.

— Точно. Я просто не знал фамилию, только имя-отчество, и не сопоставил. Дело в том, что устройство, которым пугают его музей, куплено на его деньги.

Азалия открыла рот и закрыла. А у меня картинка перестала складываться вовсе.

— Идемте, — сказал я. — Разговор у нас будет интересный.

Кабинет директора находился в торце второго этажа, за двойной дверью. Сам Аристарх Венедиктович Полонский, грузный старик под семьдесят, с тяжелыми веками и крупным усталым лицом, встретил нас с явным раздражением на лице. Я был у него буквально два часа назад и он, похоже, не был в восторге столь частым визитам.

Я поставил на стол коробок с клеймом, рядом положил выписку Зои. Полонский слушал не перебивая. Потом взял коробок, повертел, положил обратно. Снял очки и долго тер переносицу.

— Ох, за что же мне это… — сказал он наконец. — Чековая книжка в моем доме у троих: меня, у жены и у сына. Я устройств не покупал. Жена в лавку Громовой не пошла бы и под конвоем. — Он тяжело выдохнул. — Стало быть, Жорж.

— Ваш сын?

— Да. — Полонский откинулся в кресле, кресло скрипнуло под ним. — Я даже удивлен, что я не догадался раньше. Это просто наказание, Петр Алексеевич, а не парень. Ему девятнадцать, от второго брака, я уже и не ждал, что у меня будут дети. И я его, каюсь, разбаловал так, как не всякий дед балует внуков. Мальчик способный, артефакторикой бредит с детства, руки золотые. И при этих руках, при этой голове он такой раздолбай, что у меня опускаются руки. Из пяти училищ его выгнали за хулиганства, неуспеваемость и хамство. Из пяти! Я каждый раз платил, улаживал и говорил себе, что мальчик перерастет, но все больше убеждаюсь, что само это не решится.

Он положил ладонь на коробок и посмотрел на него с откровенной неприязнью.

— Доспехи привозили при нем, он тут целый день крутился. Дальше понятно. — Голос у директора отвердел. — Сторожа седеют от страха и бросают службу. Ученые люди вторую неделю ночуют на стульях вместо работы, и каждую такую ночь я оплачиваю из музейного бюджета. И все это устроил мой собственный сын моими собственными деньгами. Все, хватит. Отдам его в военное училище. Там дисциплину вобьют, раз я, к своему стыду, не справился с отцовской ролью.

— Можно и в училище, — сказал я. — Только уедет он туда не с пониманием того, что его поступки имеют последствия, а с обидой на вас.

Полонский поднял на меня тяжелые веки.

— А что предлагаете вы?

Мне уже доводилось однажды возвращать шутку шутнику, который перепугал человека до полусмерти. И я не считал, что один раз пошученная шутка должна уйти в историю. Просто ее нужно было пошутить чуть более искусно.

— Напугать его хорошенько. Вернуть ему его собственную шутку, — сказал я. — Чтобы он сам на своей шкуре узнал, каково это. Это запоминается лучше любой вбитой дисциплины.

Несколько секунд директор смотрел на меня молча. Потом в тяжелом лице его что-то дрогнуло, поползло вверх, и я впервые за весь разговор увидел, как он улыбается.

— Петр Алексеевич, — сказал он, — месяц назад я бы сказал, что это перебор. Но мальчишка на этот раз допек не только меня, но и весь мой музей. Так что сегодня любой ваш план я выслушаю с удовольствием. А если в нем найдется место для меня, то и поучаствую. Излагайте.

И я изложил.

Кран подали к дому Полонских в первом часу ночи. Оператор, нанятый вместе с краном, выслушал задачу, оглядел нас всех по очереди и сказал только, что за двадцать лет возил всякое, но такое — впервые.