Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 47

Доспехи висели на тросах под стрелой, а внутри доспехов висел Сема. Влезли они на него на удивление сносно, хотя бывший владелец и был куда больше даже Семы.

Сталь, помнившая великана, сошлась на нашем силаче с большим запасом, и когда он шевелил руками, внутри глухо погромыхивало. Но это на самом деле даже не было плохо и добавляло аутентичности.

— Слышно меня? — спросил через модификатор Сема, пока что висящий прямо перед кабиной, и от голоса, который вышел из-под шлема, вздрогнули все, включая машиниста. Низкий могильный бас, в котором не осталось ничего человеческого, прокатился по пустой улице.

— Слова помнишь? — спросил я, когда Ася рядом со мной отсмеялась.

— Честно говоря от покоя до проклятия помню, — прогудел шлем. — А дальше можно своими?

— Дальше там ничего нет, дальше ты молчишь и страшно скрипишь.

Окно Жоржа на третьем этаже директор показал нам еще днем. Илья и музейный маг, сухонький молчаливый человек, отправленный Полонским нам в помощь, встали внизу у ящика с наградными клинками, одолженными из того же зала.

Стрела пошла вверх плавно, без рывка. Доспехи поплыли вдоль темного фасада, выше, выше, и остановились перед самым окном, покачиваясь.

— Давай, — сказал я.

Ася повела рукой, и за спиной доспехов развернулся огненный шлейф: длинные сине-зеленые после поглощения силы Василисы языки пламени, текущие по воздуху без дыма, от которых по всему фасаду заплясали тени.

Клинки мы подняли втроем: Илья с магом снизу, я из кабины. Телекинез у меня был навыком свежим, едва освоенным, и в одиночку я справился бы в лучшем случае с парочкой, но на троих мы отлично справились сразу с десятком. Ася мазнула пальцем, и по лезвиям побежало пламя.

Картина вышла такая, что я и сам бы, пожалуй, поверил.

Маг внизу тронул звуковой артефакт, и над улицей грянул военный марш. Тяжелый, с медью и барабанами, он ударил по спящему кварталу, как полковой оркестр в спальне.

За два дня, что мы готовились, Аристарх Венедиктович прошелся буквально по всем соседям, объяснив ситуацию и предложив компенсацию за нарушение покоя, так что мы не боялись, что наш перформанс прервут крики соседней.

А затем сквозь марш, перекрывая его, из доспехов пошел голос:

— Зря ты потревожил мой покой, смертный!

Глава 19

Штора за окном дернулась и откинулась сама по себе благодаря Илье.

— Тысячу лет я спал в этом железе! Ты посмел дергать меня за нити, как балаганную куклу, и тешиться чужим страхом! Теперь я пришел за тобой! — продолжал голос.

Доспехи качнулись к самому стеклу, подняли латную руку и проскрежетали ею по подоконнику. Изнутри раздался сдавленный всхлип.

— Выходи, шутник! Я покажу тебе, как ходят мертвые! — продолжал Сема грозным голосом.

Из-за шторы донесся высокий, полный самого искреннего ужаса крик, за которым последовал грохот опрокинутого стула и звон чего-то стеклянного.

Ася в кабине сползла по стенке. Смотрела она на Сему: тот висел на веревочках в латах посреди ночного неба, в огне и сполохах, и старательно завывал в темноту, и сил у нее не осталось никаких.

— Не могу, — простонала она, вытирая глаза.

[Я вижу все через глаза Семы. И это просто шикарное зрелище, милый, жаль, что ты не видишь.]

Я посмеивался и сам, прикрыв рот ладонью, чтобы не испортить Семе могильную торжественность. В окнах второго этажа один за другим загорались огни: соседи Полонских прильнули к стеклам как раз вовремя, чтобы застать горящего призрака во всей красе.

Доспехи выдержали у окна еще с полминуты, страшно поскрипывая, как было велено. Потом стрела дрогнула и плавно пошла вниз. Марш оборвался, клинки опустились в ящик, огонь стек со шлейфа и погас, и над улицей встала глубокая, звенящая тишина.

Из доспехов прогудело:

— Он это… в обморок упал.

Назавтра я зашел к Полонскому. Директора было не узнать: тяжелые веки поднялись, в кресле он сидел прямо и встретил меня так, как встречают доброго вестника.

— Петр Алексеевич! Садитесь, садитесь. Должен вам доложить: эффект превзошел все, на что я рассчитывал.

— Рассказывайте, — попросил я.

— Кричал Жорж так, что я слышал его из подворотни. — Директор сцепил руки на животе. — Когда я прибежал домой, он сидел на полу в своей комнате, вжавшись в угол и весь дрожал. Я ему в итоге, разумеется, объяснил, в чем дело, но он был так напуган, что даже не стал меня в чем-либо обвинять. На секунду мне его даже стало жалко, но, думаю, девятнадцатилетний лоб заслужил это за все эти годы. И от училища я не откажусь. Лучше пускай это будет комбинированный эффект.

— Согласен, — кивнул я. — С соседями не было проблем?

— Ну, с учетом того, что Жорж и многим из них попортил кровь, почти половина была даже рада, — хмыкнул Аристарх Венедиктович.

Он помолчал и посмотрел на меня поверх очков.

— Если это его не научило, тогда не научит ничто. Спасибо вам, Петр Алексеевич. И за разгадку, и за… — он поискал слово, — за спектакль. Признаюсь, я давно так не веселился. Стоял в подворотне напротив и хохотал в воротник, как мальчишка. Даже немного стыдно стало, что так радуюсь страданиям сына.

— Это говорит лишь о том, что вы хороший отец. А поймать баланс между строгостью и заботой — это та еще задача, на самом деле, и когда ребенок уже совершеннолетний, это в том числе и его вина, что он не смог осмыслить это и включить эмпатию. Так что не корите себя слишком сильно за то, что избаловали сына, — я вздохнул, очень живо вспомнив Марину, которая в подростковом возрасте тоже была тем еще маленьким дьяволенком. — К сожалению, в нашем возрасте невозможно не думать о том, что все в любой момент может кончиться и строгости всякий раз хочется предпочесть заботу и мягкость.

— В «нашем» возрасте? — поднял бровь Аристарх Венедиктович.

— Оговорился, — хмыкнул я, пожав плечами. — Хорошего дня вам. Берегите сына. Не перекладывайте полностью его воспитание на училище. Как бы там ни было, вы остаетесь его отцом. Сейчас он просто молодой дурак, который может не признавать авторитетов из принципа, но однажды он поймет, насколько вы важны для него. И для вас обоих будет лучше, если в этот момент вы будете с ним рядом.

— Спасибо, Петр Алексеевич, я постараюсь.

Посылка пришла утром, в самый разгар мелкой торговли.

Я стоял за прилавком и заворачивал даме в шляпке грелку для чайника, когда колокольчик над дверью звякнул дважды подряд, с натугой, будто дверь открывали плечом. Так оно и оказалось: в проем, пятясь, втиснулся мальчишка лет двенадцати, а за ним, красный от усердия, второй, помладше. Между ними висел деревянный ящик размером с хороший дорожный сундук.

— Дяденька, — выдохнул старший, не выпуская ящика, — вы Воронов?

— Я Воронов.

— Тогда принимайте. Велено вам, лично в руки передавать. Тяжелый, зараза.

Сема вышел из-за стеллажа, наклонился и взял ящик у них одной рукой, за веревочную обвязку, как авоську с рынка. Мальчишки проводили ящик глазами, потом посмотрели на Сему снизу вверх, и младший на всякий случай отступил к двери.

— Кто велел? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— Человек один. — Старший шмыгнул носом и вытер его рукавицей. — Нам почем знать, кто. Дал ящик, дал адрес, дал по полтине. Сказал, письмо сверху, под крышкой.

Дама с грелкой покосилась на ящик, на мальчишек, забрала сверток и вышла, придержав дверь, чтобы не задеть младшего. Я достал из кассы еще по пятьдесят рублей и положил на прилавок.

— За доставку.

Старший смел купюры раньше, чем я договорил. Сема тем временем скрылся в кухне и вернулся с бумажным свертком, от которого пахло его утренними пирогами с капустой.