Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 39

— Я никогда в жизни не видела ничего красивее. Честно, никогда. — И, спохватившись, обернулась: — А ты? Ты видел что-нибудь красивее?

— Вижу, — сказал я совершенно искренне. — Прямо сейчас.

Секунды две она смотрела на меня непонимающе. Потом до нее дошло. Румянец у нее пошел от обмороженных щек вниз, на шею. Она открыла рот и закрыла, посмотрела на меня со странной беспомощностью, а потом шагнула и поцеловала меня, обеими руками взяв за отвороты пальто.

— Откуда ты такой взялся, — сказала она мне в воротник, закончив поцелуй, не отпуская отворотов. — Нет, правда. Откуда ты такой взялся, Петр Воронов?

— Из другого мира, — сказал я. — Я пришел из другого мира, чтобы встретить тебя.

Она засмеялась, приняв это просто за красивые слова. Я, конечно, не стал ее поправлять. А про себя, поверх ее макушки, глядя в запотевшее стекло, за которым синели зимние сумерки, я в первый раз додумал до конца мысль, которую гнал от себя весь этот год.

Я ведь с самого начала считал, что второй шанс мне выдан ради работы. Ради Лавки, ради дела моих рук, которое оказалось здесь нужным, пусть и немного по-иному.

Удобная мысль. Вот только ведь в той жизни под конец я работал уже по инерции, просто потому что не мог иначе. Если и был какой-то высший суд, который мог бы определить мне второй шанс, они бы ни за что не дал мне его за дело, в которое я сам уже почти перестал верить.

Смотря на меня внимательно, с божественной мудростью, те судьи должны были бы увидеть не мастера с золотыми руками. Он увидели бы человека, который умер на пять лет раньше своей смерти.

Так может быть, меня прислали сюда не чинить артефакты? Может быть, меня отправили сюда вот за этим: стоять в стеклянном корабле посреди зимы и чувствовать, держа за плечи смеющуюся женщину, что жив?

— У тебя глаза мокрые, — проговорила Варя.

— Ослеплен твоей красотой, — улыбнулся я, утирая веки.

На выходе я все-таки купил у служителя цветок, тот самый стефанотис, укорененным черенком в глиняном горшочке. Старичок основательно завернул его в бумажный колпак с ватой по низу, и напутствовал Варю через прилавок:

— От печки подальше, барышня, от окна тоже. Поливать теплой водой, отстоянной. И говорите с ним, не стесняйтесь: он привозной, ему на новом месте боязно.

— Я поняла, — серьезно сказала Варя. — Мы с ним поладим.

До извозчика она несла его за пазухой, как птенца, и потом, в санях, время от времени заглядывала под колпак, проверяя, после чего назвала адрес раньше, чем я успел открыть рот:

— Гостиница «Северная», любезный.

— Мы живем в «Гончарной», — заметил я.

— Я помню, где мы живем. — Варя смотрела прямо перед собой, на спину извозчика, и румянец ее в свете фонаря был уже не от мороза. — Петр Алексеевич, вы человек состоятельный. Я надеюсь, на еще один номер у вас денег хватит.

Сани тронулись. Я нашел ее руку, и она ответила сразу, крепко, переплетя пальцы, и всю дорогу до «Северной» мы молчали, потому что все уже было сказано.

Когда мы поднимались по лестнице гостиницы «Северная» в номер, я услышал голос Лавки.

[Милый. Я отключаюсь, услышимся утром. Не буду мешать. Будь счастлив, мой дорогой. Ты заслужил этого как никто другой.]

Мы возвращались в «Гончарную» пешком, уже где-то в первом часу дня, что для нас обоих было невероятно поздно. Варя несла свой стефанотис за пазухой, я нес корзину, часть содержимого которой мы подъели после пробуждения.

В вестибюле «Гончарной», у лестницы, нам встретился Сема, спускавшийся к гостиничному обеду. Судя по его заспанному виду, когда они с Асей вчера поняли, что мы не вернемся, они тоже решили провести вечер вдвоем и в постели.

Он посмотрел на нас, открыл было рот, но тут же закрыл.

— Доброе утро, Петр Алексеевич, — сказал он просто. — Доброе утро, Варвара Дмитриевна. Как погода на улице?

— Добрый день, Сема, — поздоровался я. — Погода просто восхитительная.

— Ну да, я так и подумал, — сказал Сема и хмыкнул в кулак, не сдержавшись.

Скрывать что-либо было бессмысленно, да я и не собирался. Когда за стол, куда мы сели втроем с Семой (Илья, насколько я понял, свинтил куда-то еще с утра, не спросясь), пришла Ася, ей хватило одного взгляда, чтобы все понять. Но, как и Сема, она ничего не сказала и не спросила.

Где-то через полчаса, когда мы заканчивали обед, в гостиницу наведался Жаров, как мы и договаривались. Но мне пришлось ему аккуратно отказать. Оставлять девушку после такого и идти с другом играть в бильярд? Я не был романтиком, но идиотом тоже не был.

А так как Илья так и не появился, подтвердив, что у него нет своих ключей и, чтобы попасть в номер, ему придется стучаться, мы вчетвером молча решили продолжить день в максимально расслабленном (за исключением некоторых эпизодов) режиме, и просто разошлись по номерам: Ася с Семой — в мужской, я с Варей — в женский.

За мной прислали на третий день с раннего утра, как Жаров и обещал. И так как уже было очевидно, что за мной приедут, когда в дверь номера постучал посыльный, я уже был одет и готов.

Хоня проводил меня до дверей номера и сел у порога с ясным намерением идти следом.

— Нет, — сказал я ему. — Сегодня без тебя. Останешься с Семой.

Хоня посмотрел на меня долгим взглядом, развернулся и ушел на подоконник, всем своим видом показывая, что запомнил.

Ехали долго, дольше, чем на склад: сначала дамба и лед, потом расчищенный зимник по дальнему берегу, и казалось, что с каждым поворотом попадавшиеся навстречу разъезды становились чаще, а проверки бумаг дотошнее. Завод открылся из-за соснового перелеска сразу, целиком.

Стен пока стояла едва половина: два корпуса поднялись под крышу, у третьего темнел только каркас, а между ними теснились времянки. Зато периметр был готов весь, и готов так, как строят не заводы, а крепости.

Забор высотой в десять метров, поверху блестели штырьевые изоляторы магоограждения. На углах стояли вышки с прожекторными зеркалами, у ворот двойной шлюз, где мои бумаги проверяли три раза.

За воротами, вдоль внутренней дороги, стояли армейские палатки и солдат вокруг было столько, что стройка напоминала гарнизон, к которому по недоразумению пристроили завод.

Штабеля лежали сбоку от главного корпуса, на новеньких эстакадах. Возле них уже шла деятельность. Комиссия и делегации двух стран собрались в полном составе. Эксперты ходили вдоль ярусов со своим инструментом, разумеется, я был не единственным гарантом качества, и над всем этим висело то приподнятое настроение последнего дня, когда бумаги почти подписаны и всем уже видится обратная дорога.

Жаров нашел меня у ворот и повел вдоль штабелей, вводя в курс на ходу.

— Порядок такой: эксперты заканчивают свою часть, потом ты, потом общий акт и по домам. Вопросы?

Вопросов не было.

Официальные эксперты закончили к полудню и доложили: порядок. Настала наша с Мещерским очередь, и мы вновь пошли по знакомой схеме, он с ведомостью, я с камертоном, от первого яруса.

Неладное я услышал где-то на трехсотом ударе.

Звук был не тот. Не порченый, но другой: нота шла чистая, но под ней, глубоко, лежал странный призвук. Я ударил еще раз, по соседнему стволу. Чисто. Вернулся к предыдущему. Не то.

— Петр Алексеевич? — Мещерский уже стоял рядом, с карандашом на весу.

— Не знаю пока. Что-то не то, но не порча. Другое.

[Правда? Я ничего не слышу.]

Вот как. Даже Лавка не опознает? Ну, это не повод сомневаться в своем суждении.

Слово «что-то не то» разошлось по площадке быстрее, чем я успел дойти до конца яруса. Комиссия подтянулась, делегация тоже, и вокруг меня образовалось вежливое кольцо, в котором каждый второй смотрит на часы.

— Петр Алексеевич, при всем уважении к вашей грозовской работе. Стволы прошли четыре проверки, включая вчерашнюю военную и проверку на нагрев. Электрический изъян, о котором вы докладывали по порту, не нашли. Что может быть еще реже редкого?