Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 40

— Не знаю, — сказал я честно. — Потому и не подписываю, пока не пойму. И уточню сразу: речь не обо всех стволах. Речь об одном конкретном. Я, правда, пока что проверил не все, но среди трехсот уже проверенных этот — единственный со странностью. Позволите закончит осмотр?

— Да, конечно.

Спустя еще три часа и восемь с половиной сотен стволов я вернулся к тому самому. Он оказался буквально единственным, где камертон выстукивал проблему.

— Этот, — сказал я. — С ним проблема. Прошу снять и отложить отдельно.

Спорить никто не стал: подъемный кран на эстакаде стоял под парами. Пока заводили стропы, я отошел к Жарову, который наблюдал за всем от угла штабеля, засунув руки в карманы шинели.

— Порт, дорога, склад, — нахмурился он. — Все проверено, все чисто. Что там может быть, в этом бревне?

— Не знаю, Марк. Но оно отличается от всех остальных. И на складе три дня назад этого не было.

Ствол вынули из яруса и пронесли по воздуху, медленно, с оттяжками, а потом уложили на огромные козлы посреди площадки, отдельно ото всех остальных.

Я обошел его кругом раз, потом другой. Простучал костяшками и камертоном, приложил ухо, как к рельсу. То же самое.

— Я не знаю, что не так, — в конце концов развел я руками. — Но этот ствол точно не в порядке.

— И что нам делать? — раздраженно спросил представитель комиссии.

— Разрежьте его.

— Не можем, — тут же донесся ответ. — Нам нужны ровно двадцатиметровые доски, мы не можем портить бревно стоимостью в несколько миллионов из-за неизвестного подозрения!

— Ну тогда распилите вдоль, — произнес я с тем отработанным годами выражением, от которого собеседник гарантированно начинал чувствовать себя тем который «еще тупее». — Я готов подписать подтверждение качества на все бревна, кроме этого. Если вас это устраивает — давайте бумаги.

Инженер смотрел на меня секунд пять. Потом перевел взгляд на Жарова, и тот, не вынимая рук из карманов, кивнул, один раз.

— Распилить, — сказал инженер. — Раму к пуску. Господа, прошу освободить площадку у торца.

Пока ствол перестропливали и заводили на лесопильную раму, я сказал негромко, только для Жарова, который оказался рядом сам, без приглашения:

— Еще одно. Не сочти за панику. Подтяни охрану ближе к раме. Сколько можешь, только без парада.

Жаров посмотрел на меня внимательно, читая не слова, а то, что под ними.

— Что ты думаешь там найти?

— Не знаю. Но я все еще помню наш разговор после нападения на обоз.

Секунду он молчал, пристально изучая меня. Потом кивнул, развернулся и пошел к военным. И я увидел, как после его коротких слов офицер охраны сначала нахмурился, а потом начал отдавать команды.

Оцепление у рамы стало гуще, а между времянок появились стрелки в манавинтовками, а саженях в десяти от рамы встали несколько двоек с ручными щитовыми артефактами. Сделалось все это буднично, под видом обычного развода, и из членов делегации явно даже не все это заметили.

Ствол лег на подачу. Рама взвыла приводом, полотна пошли, и рез двинулся, медленно, десятками сантиметров в минуту, с волной мелких опилок, пахнущих на весь двор смолой и морозом. Мы с Жаровым стояли шагах в пятнадцати, у штабеля.

— Точно уверен? — спросил Жаров, глядя на рез.

— Нет, — сказал я. — Но лучше я окажусь ошибившимся параноиком.

— Согласен. — Он не улыбнулся.

Рез шел. Метр, потом другой, и ровная светлая щель ползла по стволу, а в опилках не было ничего, кроме опилок. Но на середине ствола, там, где начиналась комлевая треть, полотно чуть изменило звук.

А потом бревно взорвалось.

Глава 16

Ствол лопнул вдоль реза изнутри, и половинки его разлетелись. Полотна рамы сорвало. Ударная волна дошла до нас толчком в грудь, и из белого облака опилок, взметнулись фигуры в сером.

Дальше время пошло рывками.

Рывок: Жаров сгреб меня за воротник и швырнул за штабель, так, что я пропахал плечом наст. Над эстакадой, там, где я стоял полсекунды назад, воздух хлопнул и потемнел полосой, но я пока не разобрал чем стреляли.

Рывок: я лежу за нижним ярусом, щекой в снегу, и сквозь просвет между стволами вижу кусок площадки. Серых фигур несколько десятков, они уже не у рамы, они бьют во все стороны сразу, длинными жгутами силы, от которых времянка складывается, как карточная, а щитовой артефакт у десятника наливается белым.

Рывок: Жаров уже не рядом. Жаров там, в этом месиве, и шинель на нем горит по левому рукаву, а он не замечает.

[Лежи! Лежи, милый, я тебя прошу. Если ты высунешься посмотреть получше, тебя может просто смести шальным ударом.]

— Я тебе уже говорил, что я не самоубийца, — пробормотал я. — Конечно я никуда отсюда не денусь.

Я жил вторую жизнь, и ни в одной не учился ничему из того, что сейчас могло бы помочь, и единственный мой вклад в этот бой состоялся четверть часа назад, когда я сказал Жарову подогнать охрану. Поэтому я вжался в снег и смотрел в просвет между стволами, запоминая, раз уж больше ничего не мог сделать.

Их было шестеро, причем каждый из них был довольно сильным магом. Оцепление у пилорамы легло за минуту, живое или нет, не разобрать.

Били они не так, как те, ночные, на тракте. Ночные работали залпами, вспышка и пауза. Эти лили силу непрерывно, жгутами, меняя направление на ходу, не жалея маны и от их ударов щитовой артефакт одного из охранников, рассчитанный на заградительный огонь просел за полминуты и лопнул с тонким звоном, который я почувствовал зубами.

Но их было шестеро. А охраны, заранее подтянутой, стянутой Жаровым к раме, оказалось вокруг них полторы сотни.

С вышек ударили прожекторные зеркала. Плотные белесые лучи прошли над площадкой крест-накрест, и там, где луч цеплял серую фигуру, фигура спотыкалась, будто с разбега входила в воду.

Стрелки от времянок били залпами, по очереди, не давая пауз. Двое серых прорвались было к моим штабелям и я увидел, как наперерез им, через открытое место, пошел Жаров с дымящимся рукавом, и с ним еще четверо, но дальше просвет мне заслонило.

Грохот стоял еще минуты три. Потом он стал реже, а потом наступила звенящая тишина.

— Петр! — раздался голос Жарова. — Живой?

— Живой.

— Лежи еще. Зачищаем.

[Как это было страшно, милый!]

— Нашим про это ни слова, поняла? Нечего их волновать почем зря, раз все разрешилось, — я сказал так, чтобы Жаров не услышал.

[Хорошо.]

Я вылез из-за штабеля, когда всё закончилось. На площадку, которую было не узнать. Снег был истоптан и полосами оплавлен до земли; времянки догорали под струями ручных гасителей, а от пилорамы не осталось ровным счетом ничего.

У разлома, оцепленные двойным кольцом, лежали лицом вниз четверо в сером, и на запястьях у них были наручники, каких я не видел даже у Жарова: массивные, с вязью контуров по всему браслету, и от этих наручников по телам лежащих проходила мелкая дрожь. Еще двое лежали в стороне, накрытые брезентом, и по тому, что они были накрыты с головой, вопросов о них не было.

Жаров стоял у разлома, уже без шинели, с рукой, перехваченной свежим бинтом поверх рукава, и смотрел внутрь ствола сосны. Точнее того, что от него осталось. Я подошел и встал рядом.

Ствол был полым. В комлевой трети, на протяжении саженей четырех, сердцевина была выбрана начисто, и внутренняя поверхность полости несла ровные следы инструмента. Вдоль стенок шли крепления, кожаные петли и упоры: шесть лежачих мест, как гамаки в трюме. В головах каждого места сидел в гнезде артефакт: серые невзрачные диски, теперь выгоревшие, с потрескавшейся глазурью.

— Сокрытие, — сказал подошедший офицер охраны, присев над диском. — Полный контур: звук, тепло, дыхание, магический след. Шесть контуров внахлест. Господин полковник, такие изделия… я о таких читал, но вживую никогда не видел.