Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 38

Высота меня не поражала, я был на высоте гостем в целом бывалым, хотя в таком виде она мне еще не представлялась. Но я никогда не был на высоте с человеком, который видит ее впервые, и выяснилось, что это совсем другое путешествие: ее восторга хватало на двоих.

Отчасти, при этом, это было мое запоздалое извинение перед Катей. Пока мы с ней были молоды, у нас не было возможностей для полётов. Ни она, ни я, по крайней мере пока не открыл собственную мастерскую, не зарабатывали каких-то заоблачных денег, к тому же у нас была дочка, а это та еще бездонная дыра для семейного бюджета.

Потом, когда нам исполнилось по сорок с лишним, Марина подросла, а я начал нормально зарабатывать на частных заказах, грянули девяностые. Мою мастерскую тогда не трогали, потому что у меня уже была такая репутация, что свои часы ко мне ходила править треть, а то и половина питерских авторитетов.

Я, собственно, именно тогда начал часто летать, потому что через знакомства находилось немало персонажей, готовых оплатить мне билеты до условного Екатеринбурга, чтобы я в кратчайшие сроки прибыл и починил сломанные о чьи-то зубы условные Ролекс или Патек Филипп.

Но, хотя деньги перестали быть проблемой, а связи я наладил такие, что можно было справить визу почти в любую страну, с Катей мы в итоге слетали только один раз в Париж, один раз в Египет на море и один раз в Нью-Дели (и то по моей работе и всего на пару дней).

А в нулевых у нее начались первые проблемы со здоровьем и нам стало не до полетов. Я тогда начал постепенно ужимать свою деятельность. Отказывался от далеких поездок, продал свою долю в небольшом бизнесе, что мы начали с другом.

Денег, что заработал за девяностые и начало нулевых, было более чем достаточно даже не на одну безбедную жизнь, а я никогда не стремился к роскоши. Так что в итоге я начал работать по четыре-пять часов в день, и то просто потому что уже не мог без этого.

Но даже тогда, хотя вроде бы все карты сложились, мы, кажется, никогда всерьез не заговаривали о какой-то масштабное поездке. И даже если начинались такие разговоры, они всегда заканчивались словами: «Ну, вот, поправишься, мы и поедем».

А Катя так и не поправилась. И только когда она оказалась прикована к кровати, я начал задумываться о том, сколько всего я ей не дал, сколько всего упустил, потому что не собрался, не решился, не подумал. Но было уже поздно.

И теперь, глядя на восторженное лицо Вари, я ощущал, как развязывается где-то в груди этот узелок. В этой жизни я не повторю тех же ошибок.

Я остался тем же флегматиком, романтизм из меня было сложно вытащить даже клещами. Но я больше не буду упускать шансов, имея на то возможность, порадовать дорогого для меня человека, подарить ей впечатления и восторг, а себе радость этим восторгом наслаждаться.

Оператор возился у горелки, поглядывал на снасти и в нашу сторону не смотрел с деликатностью, которая явно входила в цену.

Четверть часа кончилась быстро. Лебедка внизу натянулась, нас чуть качнуло и земля пошла навстречу, и Варя вздохнула так, что вздох было слышно сквозь скрип снастей. У самой земли она вдруг обернулась ко мне, с белыми от инея ресницами, с ярко-алым румянцем, и сказала совершенно серьезно:

— Я теперь знаю, зачем люди живут в городах. Чтобы кто-нибудь однажды поднялся над городом и увидел это.

Корзина села в снег с мягким толчком, чуть накренилась и встала. Оператор помог вылезти мне, я достал Варю, потом он подал нам пледы, пожал мне руку своей дубовой ладонью и сказал вдруг:

— Приезжайте летом. Летом мы шар отпускаем без привязи и даем ему парить по ветру. Это, барин, вовсе другая песня.

Пока сматывали канаты, оператор глянул на ее лицо и, видимо, увиденным остался доволен.

— Ну как, барышня, — спросил он, — не жалеете, что согласились?

— Я жалею, что всего четверть часа, — сказала Варя. — Я бы там жила!

— Во, — сказал оператор, обращаясь почему-то ко мне, тоном предъявленного доказательства. — Наш человек. А некоторые дамы визжат. Приезжайте, говорю, летом.

В санях, по дороге назад, Варя отогревалась под пледом и молчала до самой заставы. У заставы спросила, не открывая глаз:

— А дальше?

— А дальше обед. А после обеда еще одно место.

— Какое?

— Увидишь.

— Петя, я тебя стукну.

— Увидишь.

Обедали мы у самой заставы, в чайной для проезжих. Кормили просто и горячо: щи, каша с салом, горячий чай.

Варя оттаивала на глазах, обхватив кружку обеими ладонями, и говорила без остановки. Я слушал и улыбался. А когда мы поели, то вышли из чайной, снова уселись в сани и покатили в другой конец города.

Оранжерею я нашел еще на второй день, по объявлению в той самой газете: привозные растения из колоний, вход для публики по билетам. Снаружи она выглядела как стеклянный корабль, севший среди сугробов: длинный корпус в частых переплетах, запотевший изнутри, с котельной трубой на корме.

А внутри было лето. То самое, в которое нас приглашал оператор шара.

Оно ударило сразу от дверей, влажным теплом, запахом земли и зелени, таким плотным после морозной улицы, что Варя задохнулась на пороге и остановилась расстегивать шубку негнущимися пальцами.

По сторонам центральной дорожки уступами поднимались заросли: широкие глянцевые листья в человеческий рост и свисающие бороды воздушных корней, а среди зелени, там и тут, цветы, каких я и в прошлой жизни видел немного.

Варя пошла по дорожке, кажется, затаив дыхание. У куста с будто бы восковыми белыми звездами она остановилась и наклонилась, не трогая.

— Стефанотис, — сказала она полушепотом. — Я его только на картинке видела. Он же неженка, он же от сквозняка гибнет, как они его через море везли?

— В ящиках со стеклом, полагаю. И с печкой.

Она покачала головой и пошла дальше.

Я шел за ней шагах в двух. Садоводство мое кончалось на том, что я отличал дуб от сосны, и по чести, половина этих зарослей была для меня зеленой массой разной нарезки. В отличие от видов города из воздушного шара или выставок скульптуры, оранжерея меня вообще не цепляла.

Но смотреть на Варю среди этой зелени можно было бесконечно: здесь, в мокром теплом свете, среди чужого лета, она была будто дома, и на каждое ее «смотри» я приходил смотреть не на цветок.

Служитель, сухонький старичок в форменной тужурке поверх фартука, сначала ходил за нами по обязанности, а потом, расслышав, как Варя называет некоторые растения, ожил и взял нас в оборот. Он провел нас в дальний зал, где под самым коньком стояли пальмы, упираясь листьями в стекло, и говорил о своих подопечных, как о трудных, но любимых родственниках.

— Вот эта, с перистым листом, в дороге болела. Везли морем в вардовом ящике, это как аквариум, только для растений, стекло и торф. Так она в ящике перенесла шторм, а у нас в первую же неделю чуть не пропала: истопник, дурья голова, вьюшку не закрыл. Я тут до утра с ней просидел, ведрами кипяток носил.

— Выходили, — сказала Варя с уважением.

— Так точно, барышня. Они, если с ними по-людски, отзывчивые. — Старичок покосился на меня, оценивая, дорос ли я до такого разговора, и решил, что не вполне. — Вы, барышня, если по цветочной части, гляньте у третьего окна: там черенки на продажу, свежие, вчера резал.

Возле деревца с глянцевой темной листвой и красными ягодами по ветке Варя остановилась и позвала меня пальцем, заговорщицки.

— Смотри. Знаешь, что это? Это кофе. Настоящее кофейное дерево, вот из этих ягод. Я в атласе видела и не верила: ну какая ягода, кофе же в мешках, зерном. Забавно. А оно вон какое, нарядное.

— То есть кофе растет вишней, — «авторитетно» заявил я, чем вызвал у Вари приступ хохота.

У дальней стены, под самым стеклом, цвела орхидея. Не одна, целая стойка, ярусами, но та, что сверху, была самой странной: крупные цветы, белые с малиновым зевом, висели на дуге цветоноса, как птицы, присевшие на провод. Возле нее Варя простояла дольше всего и наконец сказала, не мне, а куда-то в цветы: