Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 37
Опера случилась на третий вечер, в зале с ярусами в бархате и люстрой в тысячу огней. Сюжет я знал из брошюры, ловя ухом отдельные знакомые слова и фразы, но Варя была права: по голосу было слышно все.
[Какой инструмент, какое звучание! А какой голос! Кажется, я не слышала ничего прекраснее… мне даже жаль тех троих, что не пошли.]
— Они еще дорастут, — шепотом ответил я Лавке.
К тому же Аси, Семы и Ильи была своя культурная программа. Они отправились буквально через квартал слушать концерт группы, которая, судя по афише, исполняла что-то среднее между джазом и рок-н-роллом, что должно было быть на самом деле очень даже неплохо.
Домой мы шли пешком, всей пятеркой в ряд. Варя напевала вполголоса мотив из второго действия, безбожно перевирая, а Илья неожиданно мелодично насвистывал мотивы с их концерта, перехватывая у Вари ноты.
Уже в гостинице, когда мы почти разошлись по номерам, и остались с Варей вдвоем в коридоре, она вдруг взяла меня под руку обеими руками и, притянув к себе, сказала на ухо, тепло:
— Спасибо. Я запомню эту поездку на всю жизнь, ты знаешь?
Я знал. И я собирался сделать так, чтобы запоминать было что и дальше.
На четвертый день за мной, наконец, прислали. Казенная карета забрала меня от гостиницы в девять, и через час езды по льду и дамбам я стоял на складской базе, среди штабелей Бейнбриджских сосен.
База была устроена серьезно. По углам территории стояли вышки, у каждого прохода часовой. Обоз здесь уже разобрали, стволы лежали ярусами, переложенные брусом. Жаров встретил меня у ворот, едва ли выспавшийся, но довольный.
— Приемка закончена, бумаги сошлись. Твое дело на сегодня простое: пройти все, подтвердить, что за дорогу ничего не появилось, и подписать. После этого стволы перегоняют к заводу. Тебя позовут туда на финальную проверку, дня через два.
Работали мы с Мещерским в паре, как повелось еще в порту: он шел с ведомостью, я с камертоном. Удар о торец, вслушивание в звук. Три секунды на вибрацию. Кивок, и номер уходит в ведомость.
Подпорченные стволы убрали еще в Грозове, так что все эти звучали ровно и я отчетливо слышал в каждом «Ля».
[Скучно. Но в хорошем смысле, милый. Ты слушай дальше, не отвлекайся. Я просто думаю, что мы бы сейчас могли продолжать по Новограду гулять, а не вот это вот.]
Я с Лавкой в целом было согласен, но, помня, какие деньги мне были обещаны за эту работу сверх оплаты гостиницы, самой поездки и командировочных, я был готов потерпеть.
Часам к трем мы прошли все. Тысяча сто пятьдесят четыре ствола, и ни один не прозвучал криво.
— Подтверждаю, — сказал я комиссии, собравшейся под навесом у жаровни, подписывая соответствующие бумаги. — Груз в том же состоянии, в каком вышел из порта. Возражений против перегона не имею.
Мещерский подписал вторым, эксперты делегации третьими, и на этом моя работа кончилась. Пока писари заполняли акт, я смотрел, как в дальнем конце базы разворачиваются тягачи.
— День-два на перегон, день на укладку, — сказал Жаров, провожая меня к карете. — Стало быть, послезавтра к вечеру или на третий день с утра пришлю за тобой. Финальная проверка при всей делегации, нашей и британской, парадная. Отработаешь, и домой.
— Без вопросов.
— Вечер-то чем занят? Могу составить компанию, тут в городе биллиардная приличная.
— Занят вечер, — сказал я. — Прости. Хочешь — давай завтра приходи под вечер в нашу гостиницу. А сегодня нет.
Жаров посмотрел на меня внимательно, хмыкнул и ничего не спросил.
— Договорились.
На обратном пути я велел кучеру остановиться дважды. Первый раз у торгового дома на Гостиной, где забрал заказанную накануне корзину и два дорожных пледа верблюжьей шерсти. Второй раз у цветочной лавки, из которой вышел ни с чем: за тем, что мне было нужно, мы завтра поедем сами.
В гостинице корзина и пледы уехали под лестницу, на хранение к швейцару, вместе с денежкой и просьбой не любопытствовать. Швейцар принял все три предмета невозмутимо: у него за годы явно хранили вещи и поинтереснее.
— Одевайся теплее, — сказал я Варе, постучавшись к ним с Асей в номер. — Совсем теплее.
— Куда мы?
— Увидишь.
— Петя?
— Увидишь.
Она честно терпела всю дорогу. Терпела, пока швейцар с заговорщицким лицом выносил из-под лестницы корзину и пледы. Терпела в извозчичьих санях, пока город редел и сходил на предместья, и только когда за последними домами открылось белое поле, а на поле, вдалеке, что-то большое и полосатое, она сцапала меня за рукав обеими руками.
— Это что? — не выдержала она.
— Это шар. Воздушный.
— Я вижу, что шар! Петя. Мы что, полетим?
— Если ты не против.
Глава 15
Она была настолько не против, что остаток дороги простояла в санях в полный рост, держась за мое плечо, и извозчик косился на нее с опаской.
Шар стоял в дальнем конце поля, уже наполненный, покачиваясь, удерживаемый канатами за вкопанные якоря. Вблизи он оказался огромным, в четырехэтажный дом, полосы на нем шли синие и белые, а под ним висела плетеная корзина в рост человека, обшитая по борту кожей.
Оператор уже, получивший задаток, встретил нас у корзины. Был он немолод, с лицом, дубленным ветром до кирпичного цвета, и в кожаном шлеме.
— Погода, как обещал, — сказал он вместо приветствия. — Ветер три аршина в секунду, настоящий подарок. Наверху четверть часа, больше даме не советую. Грузитесь.
У шара работала команда, человека четыре: двое держали лебедку, а остальные ходили вдоль якорных канатов, пробуя каждый ногой, как лед. Над корзиной время от времени взревывало пламя, короткими злыми очередями, отчего оболочка вздрагивала и натягивалась. Варя при каждом реве вздрагивала тоже, в такт, но от корзины не отходила.
— Страшно? — спросил я честно.
— Страшно, — сказала она так же честно. — Очень. Только ты не вздумай из-за этого отменять.
Погрузка Вари в корзину была отдельным представлением: борт приходился ей по грудь, лесенка обледенела, она была в платье, и в итоге я просто поднял ее и переставил внутрь, чем заслужил от оператора первый за все знакомство одобрительный взгляд. Пледы легли на скамейку, корзина в угол, оператор встал к горелке, крикнул своим у лебедки, и канаты зашуршали.
Земля пошла вниз, сразу, без разбега, и это оказалось совсем не похоже на то, что я помнил. Там, в прошлой жизни, между мной и высотой всегда был корпус из алюминия или пластиковый иллюминатор.
Здесь был плетеный борт под ладонью и шипение горелки над головой, и был мороз, который на подъеме менял вкус, становясь острее и суше. Поле распахнулось и тут же сложилось в лоскут. Дорога, по которой мы приехали, стала серой ниткой с точкой саней.
Варя не кричала и не ахала. Она вцепилась в борт обеими руками, в самом начале, на первом рывке, а потом руки ее разжались сами, и она замерла, только голова медленно поворачивалась, охватывая горизонт кусок за куском.
Новоград лежал под нами. Белые крыши, прошитые темными нитками улиц, собор с золотой искрой над ними. Дуга реки, а за рекой, далеко, спичечные коробки заводских корпусов. Дымы стояли над городом вертикально, сотнями, как ворс, и между ними парили птицы, теперь оставшиеся под нами.
— Петя, — сказала Варя, не поворачиваясь. Голос у нее был странный, распахнутый. — Смотри, конка ползет! Крошечная! А вон рынок, Базарная, вон трактир, я по крыше узнала! Петя, я это не забуду? Такое ведь нельзя забыть, правда?
— Запомнишь.
— Я боюсь моргать. Честное слово, моргать жалко!
Я стоял за Вариной спиной, загораживая ее от ветра, и смотрел не столько вниз, сколько на нее. На выбившуюся из-под платка прядь, побелевшую от инея. На варежку, которой она указывала то на собор, то на реку.