Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 36

— До института ведь не дотянешь, худоба! И чтоб съел сам, не раздал!

Марфа Ильинична взяла с Аси слово прийти еще до отъезда, «без всех, по-бабьи посидим», а с Вари слово нарисовать ей и Семена тоже. Мне было велено беречь Семена, и я подозреваю, что, простояв на крыльце еще минуту, слово о чем-нибудь дал бы и кот.

Григорий Петрович пожал руки мне и Илье, потом сгреб сына, коротко и крепко, и отпустил.

— Добро, — сказал он всем нам сразу и ушел в дом.

Мы шли по вечерней Базарной, объевшиеся по самые уши и притихшие. Рынок уже сворачивался: ряды пустели, торговки увязывали нераспроданное в санки, и фонарщик с лесенкой на плече шел от столба к столбу, оставляя за собой теплые желтые точки.

Хоня трусил впереди, шагах в десяти, и в свете каждого фонаря его бок вспыхивал и гас. Город зажигал вокруг нас окна, и был он чужой, но уже не совсем.

Два свободных дня мы истратили, исходив весь Новоград вдоль и поперек, насколько это было возможно.

Город был больше Грозова вполовину и устроен иначе, и разница эта была не в размере. Грозов стоял лицом к морю и спиной ко всему остальному, а Новоград стоял на перекрестке, десятком лиц во все стороны.

По главной улице, которая называлась Гостиной, шли общественные вагончики на рельсах, до боли похожие на земные трамвайчики старых образцов, с империалом наверху. Объявления в витринах магазинов дублировались на двух языках. Тут и там мне встречались надписи, которых я в принципе не мог прочесть, хотя после работы в том числе и с импортными часами и с иностранными клиентами знал английский на более чем достойном уровне, а также что-то понимал по-французски, по-немецки, по-итальянски и к собственному удивлению, на хинди.

Утро в гостинице начиналось с газет: их подавали к кофе, и тексты в них дублировались минимум на трех языках, а некоторые на пяти или даже шести. С лотков на Гостиной торговали не пирогами, а горячими германскими колбасками. У кофейни на углу мальчик в фартуке выносил прохожим кофе прямо на улицу, в толстых чашках, и его разбирали на ходу и пили прямо так, не присаживаясь. В Грозове за такое питье стоя человека сочли бы больным.

Ася по этим улицам шла, в отличие от меня и Вари, спокойно. Один раз она остановилась у книжной лавки в полуподвале, посмотрела на вывеску и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Надо же. Жив старик.

И пошла дальше. Сема оглянулся на лавку, запоминая, и я готов был поспорить, что до отъезда он туда еще вернется.

Интересную Варе и чуть меньше мне выставку мы нашли на второй день, по афише. В доме Дворянского собрания мастера из Италии с фамилией в три этажа показывали скульптуру, мрамор и бронзу. Варя, прочтя афишу, посмотрела на меня так, что спрашивать «идем?» было уже незачем.

Ася с Семой тут же отвалились.

— Каменных людей я и на кладбище насмотрюсь, — заявила Ася с обычной бескомпромиссностью и увела Сему прочь.

Илья, получив у меня разрешение погулять в одиночестве и пятьсот рублей на карманные расходы, тоже испарился, пообещав вернуться в гостиницу к обеду.

Хоня эти два с половиной дня гулял с нами, но по-своему. Он держался при мне и Варе, шагах в десяти, и город изучал деловито, как ревизор: заглядывал в подворотни и читал носом углы, а один раз, когда мы остановились, чтобы обсудить дальнейшие планы, залез на тумбу напротив полицейской части, наблюдая развод караула.

Прохожие на него оборачивались: механический кот и в Новограде был диковиной. Один господин в бобровой шапке даже увязался следом и предлагал мне за него деньги, начав с суммы, за которую можно купить материалов где-то на трех таких Хонь. Я отказал трижды, с нарастающим удовольствием.

Когда мы пошли на выставку, Хоня счел дневную программу выполненной и ушел по своим делам. Но к вечеру объявился в гостинице, как ни в чем не бывало начав скрестись в дверь номера.

На второй день мы нашли каток. Его устроили на пруду в городском саду, с фонарями по кругу и, неожиданно, с камерным духовым оркестром в дощатой раковине.

Коньки давали напрокат тут же, у будки, и стоило это очень и очень немало, раза в три больше, чем я мог бы ожидать. С другой стороны, оркестр, подсветка и артефактное охлаждение льда, который, несмотря на холодное начало весны, без этого все-таки не был бы безопасен, явно оправдывали высокий ценник.

Затащила нас туда, разумеется, Ася, и на льду немедленно выяснилось, кто чего стоит. Ася каталась, как летала, спиной вперед и с поворотами. Сема стоял на коньках прочно, но исключительно по прямой, и на поворотах разворачивался всем корпусом, широкой дугой, распугивая публику.

Илья, который ни разу в жизни не катался, методично падал, вставал, бормоча что-то про точку опоры, и падал снова, уже с учетом поправок. Варя каталась легко, хотя и далеко не так профессионально, как Ася и все норовила взять меня в пару, но хотя я держался на льду получше Ильи, грация моих движений была примерно как у бревна.

— Ты когда-нибудь вообще катался? — спросила Варя, вывозя меня из очередного виража, который я не планировал.

— Катался. Очень давно.

— Насколько давно?

— Ты даже не представляешь…

Оркестр играл вальс, фонари плыли мимо, и в какой-то момент у меня получилось. Молодое тело вспомнило опыт прошлого меня. Три полных круга мы проехали в паре без единого происшествия, и Варя официально объявила, что из меня еще выйдет толк.

После такой траты калорий нужно было обязательно подкрепиться. Французский ресторан предложил Илья, вычитавший в местной газете слово «деликатесы». И мы, уставшие и разгоряченные после катка, вошли впятером в заведение с зеркалами, где пахло не кухней, а духами, и официант говорил с акцентом, которого, я подозреваю, дома у него не было. Меню принесли на двух языках, и русская половина помогала мало.

— Консоме, — прочел Сема с выражением, с каким читают приговор. — А по-простому это что?

— Бульон, — сказала Варя.

— Бульон! — Сема посмотрел на цену и охнул. — За бульон! Да у мамы он в обед даром идет!

— У Марфы Ильинишны, не в обиду ей, не консоме, — с умным видом заявила Ася.

При этом я четко видел, что она во всем этом ни в зуб ногой примерно как и Сема. Хотя она и прожила в Новограде немало, денег у нее в те времена едва ли хватало просто на книги, что уж говорить о ресторанах высокой французской кухни.

Улитки, взятые Ильей из чистой научной любознательности, произвели за столом действие сильнее любого фокуса. Илья съел одну и замер, прислушиваясь к себе.

— Похоже на грибы, — доложил он. — На грибы с чесноком. Сема, будешь?

— Я улитку есть не стану, — сказал Сема с достоинством, но одну раковину все-таки взял и долго вертел у свечи, прежде чем все-таки выковырять ее вилкой, съесть с заранее недовольным лицом, с натугой проглотить, а потом под шумок утащить еще парочку.

Ася попробовала, продолжая делать вид, что это все для нее обыденность. Варя просто ела, комментируя блюда с реальным знанием дела. Дворянка, что с нее взять. А я смотрел на них на всех и думал, что это заведение получило сегодня лучших посетителей за месяц, но это пройдет для него незамеченным.

На сладкое принесли крем-брюле, и Варя, расколов ложечкой карамельную корочку, зажмурилась от удовольствия так откровенно, что я тут же, молча, отодвинул ей и свою порцию. Ася это заметила, ничего не сказала, но выразительно посмотрела на Сему.

Сема, с тоской поглядев на свою порцию, и волевым усилием решив отстоять хотя бы часть своего счастья, в одно движение вилкой отправил в рот половину и отдал глядящей на него со смесью шока и недовольства Асе вторую. Илья наслаждался своей порцией, с сочувствием глядя на нас с Семеном.

Счет в ресторане подали в кожаной папке, и Сема, углядев итог, издал звук раненого быка. Я расплатился казенными и оставил на чай, не собираясь стесняться. А Сема весь обратный путь пересчитывал вслух, сколько и чего на эти деньги вышло бы съесть в трактире его родителей, и выходило у него что-то около воза.