Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 35
— Сема! — Голос у нее был такой, что посуда на ближних столах отозвалась. — Приехал! Гриша! ГРИША! Сын приехал!
Из кухонной двери, пригнувшись под притолокой, вышел Григорий Петрович, в фартуке поверх рубахи, с руками, до локтя обсыпанными мукой. Он пошел ровно, вытирая ладони о фартук, и по мере его приближения Сема сам собой выпрямлялся, несмотря на то что Марфа Ильинишна притягивала его к себе изо всех сил.
Когда они приезжали к нам, то были на моей территории и Сема чувствовал себя куда более спокойно. Но тут, наоборот, он вернулся домой спустя год отсутствия и это был совершенно другой настрой.
— Привет, бать, — немного неловко усмехнулся он, потирая затылок.
— Привет, Семен. — Григорий Петрович оглядел его сверху донизу и уголок рта у него дернулся. — Добро.
Потом настала очередь остальных. Мне от Марфы Ильиничны достались двойные объятия и укор:
— А шарф-то, Петр Алексеевич, не мой!
Я чуть виновато развел руками и, чтобы перевести тему, представил семиной маме Варю. Она тут же была заключена в объятья и приветливо расцелована.
Илье выпал цепкий взгляд и приговор, вынесенный в безапелляционной манере:
— Худой! Хуже чем в прошлый раз! В этом вашем институте вас что, не кормят вовсе?
— Так у нас столовая… — начал Илья, но тут же был развернут в сторону стола.
Асю Марфа Ильинична оставила напоследок. Открыла было рот, но тут заметила брошь и осеклась на полуслове.
— Надела, — сказала Марфа Ильинична совсем другим голосом, тихим. — Асенька. Надела.
— Надела, — сказала Ася, задрав подбородок, и покраснела ровно, от ключиц до ушей. — Здравствуйте… мама. Вы ведь не против?
Глава 14
— Ой, да что ты! — охнула Марфа Ильинична, не сумев больше ничего сказать.
Обошлось без слез, но с таким долгим объятием, что не только Асе, но и даже мне стало немного неловко.
Стол собрали в задней комнате, за кухней. Комната была жилая, обжитая до последнего гвоздя: какие-то травки под потолком, ходики с гирей в виде еловой шишки, широкая лавка вдоль стены.
На дверном косяке я заметил лесенку старых зарубок с подписанными карандашом годами. Зарубка с пометкой «15 лет», приходилась примерно на уровне моей головы.
На скатерти встали миски и глиняные кружки под сбитень. Пироги пошли чередой, и я сбился считать: первым лег с вязигой, за ним капустный, а дальше Марфа Ильинична объявляла сама, ставя каждый противень с пристуком.
Буженина легла посреди стола цельным куском, розовым на срезе, в шубе из чеснока. Григорий Петрович внес чугунок с томленым мясом, держа его голыми ладонями, и от мяса шел такой дух, что разговор за столом умер на корню и воскрес только минут через десять, когда первый приступ голода был утолен.
Ели по-семейному, то есть под непрерывным огнем. Марфа Ильинична сидела мало, больше стояла за спинами и накладывала, и отказ в этом доме работал как приглашение положить двойную порцию. Илья пал первым: его тарелка не пустела вовсе, как заколдованная, и на третьем пироге он посмотрел на меня взглядом утопающего.
— Ешь, — сказал я безжалостно. — В институте так не кормят.
— Вот! — Марфа Ильинична вознесла половник. — Умный человек сразу видно. Ты кушай, кушай, наука ваша вся из головы, а голова без горячего не варит.
Хоня вошел в комнату лишь после того, как исследовал весь трактир, степенно обошел стол по кругу и сел у печи, на самое теплое место. Марфа Ильинична всплеснула руками.
— Батюшки, это же тот самый! Котик ваш! Гриша, глянь, котик! А я Семкиному письму не верила, думала, врет. — Она присела перед Хоней на корточки. — Славный какой! Морда важная, прям купеческая! А кушать ему чего дать? Сметанки?
— Мам, он не кушает, — сказал Сема. — Он механический, не живой.
— Не живой. — Марфа Ильинична посмотрела на сына с сожалением, как на человека, сказавшего бестактность. — Не живой, а сидит где тепло. Все он понимает.
И Хоня, который все действительно понимал, встал и потерся боком о ее колено, а потом боднул лбом подставленную ладонь и заурчал своим нутряным механическим урчанием. Марфа Ильинична просияла так, будто ей поднесли к празднику ключи от рынка. С этой минуты у кота в Новограде явно появилось пожизненное место у печи.
Когда Марфа Ильинишна все-таки успокоилась с добавками и тарелки начали пустеть, за столом пошли неспешные разговоры. Григорий Петрович, оказавшийся рядом со мной, был единственным, кто имел привилегию молчать.
Я рассказал про дорогу, кроме части, про которую давал клятву, про то, как Сема на спор завалил на снег одного из коней. Григорий Петрович кивал. На истории про коня он отложил вилку и пристально посмотрел на сына через стол, потом произнес просто:
— В деда, — и вернулся к еде.
Варя, как всегда незаметно, добралась до своего блокнота. Рисовала она Григория Петровича, который как раз стоял у печи, приоткрыв заслонку и глядя в огонь. Минут через пять лист пошел по рукам. Марфа Ильинична ахнула на весь стол:
— Гриша! Гриша, это же ты! Как есть ты! Глянь!
Григорий Петрович вытер руки, взял лист двумя пальцами за угол и смотрел на него долго и внимательно. Потом поднял глаза на Варю.
— Похож, — сказал он. И, помолчав: — Добро.
В другой момент Григорий Петрович поднялся, тронул сына за плечо и сказал:
— Пойдем. Покажу что.
Они ушли через кухню во двор, оба пригнувшись в дверях одинаковым движением, и вернулись через четверть часа, внеся с собой запах дыма и мороза. Сема сиял.
— Батя коптильню новую сложил, — объявил он. — Окорока висят, во! — Он показал руками размер, в который я не поверил.
— К весне пристрой будет, — сказал Григорий Петрович, садясь. — Под чистые нумера.
И по тому, как он это выговорил, стало ясно, что разговор во дворе был не только про коптильню, но переспрашивать в этом доме было не принято.
Зашла речь и про оперу. Марфа Ильинична поджала губы.
— Опера. Были мы раз с Гришей, лет десять назад, свояченица затащила. Три часа поют не по-нашему, и помирает она потом еще полчаса, и все стоя. Я чуть сама там не померла.
— Так это же искусство, Марфа Ильинична, — вступилась Варя. — Слова можно и не понимать, там по голосу все слышно: где любовь, где беда.
— Ну не знаю. — Марфа Ильинична задумалась, половник в ее руке замер. — У нас на рынке Фекла как заголосит на мясном ряду, так тоже без слов понятно, где у нее беда. Но что-то искусством это никто не называет. Гриша, а тебе тогда как, в опере?
Григорий Петрович дожевал, вытер усы и вынес суждение:
— Громко.
Чай пили из самовара, ведерного, с медалями по боку, к чаю пошло варенье в вазочках, четырех сортов сразу. Мне большего понравилось крыжовенное, которое Марфа Ильинична подвинула ко мне со словами «ты человек серьезный, тебе кислое», на что я потом еще час слушал шуточки Лавки.
Ближе к концу застолья Ася поднялась из-за стола тихо, тронула Марфу Ильиничну за плечо и что-то спросила вполголоса. Та закивала и Ася вышла в сени.
Вернулась она минут через десять, села на свое место и потянулась за сбитнем так, словно никуда не выходила. Только Сема, наклонившись, спросил ее о чем-то одним движением бровей, и она ответила тоже без слов, коротким кивком: все хорошо.
— Комнатку ее на чердаке после того, как она уехала, а Сема по ней начал горевать, я никому больше не сдавала, — сказала мне Марфа Ильинична вполголоса, перехватив мой взгляд, и в первый раз за вечер ее голос был отдельным, не для всего стола. — Понимаете меня, Петр?
— Понимаю, Марфа Ильинична.
— Ну вот. И теперь видно, что не зря. — Она подперла щеку кулаком и посмотрела через стол туда, где Ася вполголоса переругивалась с Семой из-за последнего пирога с вязигой. — Хорошая девочка.
— Согласен, — кивнул я.
Прощались мы долго, в два приема: сначала в дверях жилой зоны, потом на крыльце трактира. Сема нес огромную корзину с гостинцами, а мы с Ильей по крупному свертку, причем Илье его сверток был вручен лично, с напутствием: