Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 34

— Кто они? Те же?

— Те же. Двоих взяли живыми, но и на мертвых телах те же символы. Часть ушла лесом, отход у них был подготовлен. — Он помолчал. — Но скажу тебе то, что скажу утром в рапорте. Мне не нравится, как они отступили.

— Мне тоже, — сказал я. — Слишком слабо это все было.

Жаров повернулся ко мне всем корпусом.

— Ну-ка? Поделись идеями?

— Даже если допустить, что они не знали о дополнительных солдатах. Десять человек, пускай и магов, на обоз, в котором две сотни только грузовых повозок? Это смехотворно. Что они собирались повреждать? Да уничтожь они хоть двадцать повозок, полностью разбомбить сами бревна, которые прочнее стали, едва ли возможно, и даже это едва ли десять процентов груза. На мой взгляд, они просто отработали свои минуты, потеряли, сколько потеряли, и отступили.

— И какой вывод?

— Вывод такой, что это — отвлекающий маневр. Попытка показать, что они напали и провалились, чтобы у вас снизилась бдительность.

Марк кивнул.

— Дежнев считает так же, слово в слово, хотя пиджаки ему не верят и уже праздную победу. Тем более что до Новограда осталась пара дней.

— Что-то от меня требуется?

— То же, что было: камертон и глаза. Не в смысле смотреть по кустам, для этого есть люди. В смысле: если на любой из проверок тебе хоть что-то покажется не так, любая мелочь — ты говоришь мне. — Он застегнул пальто до горла. — И последнее. Своим про это все нельзя, ты помнишь. Версия для тех, кто не знает подоплеки, будет такая: напали мародеры, польстились на редкую древесину, получили отпор. Можешь так и сказать.

Я пожал плечами.

— Мародеры так мародеры.

В карете было тепло и темно. Варя не спала, конечно. Когда я забрался под овчину, сразу нашла мою руку.

— Все кончилось? — спросила она.

— Кончилось. Лихие люди позарились на казенный лес, охрана их прогнала. Больше не сунутся.

— Хорошо. — Голос у нее был ровный, слишком ровный.

Вместо ответа я просто обнял ее, притянул спиной к себе, и мы лежали так, пока снаружи ходили часовые и колонна тихо гудела бессонницей.

— Петя, — сказала Варя в темноту спустя больше чем час, уже сонно. — А в Новограде обещали оперу. Итальянскую.

— Везде сходим. И оперу, и выставку. Все будет.

— Все будет, — согласилась она и уснула первой.

Я лежал и слушал, как под моей ладонью ходят ее ребра, ровно и глубоко.

Новоград объявился сначала дымом. За два дня так ничего и не произошло. Над белым горизонтом встала серая гребенка печных столбов, шире грозовской раза в полтора, потом прорезались колокольни и водонапорные башни, а за ними блеснуло на солнце что-то стеклянное, длинной полосой.

Обоз к городу не пошел. За последней верстовой отметкой колонна свернула в сторону и платформы, скрипя, потянулись вправо, на широкую расчищенную дорогу, уходившую в обход. Наши три кареты вместе с еще примерно двумя десятками отцепились от этого движения, как щепки от плота, и покатили прямо, к заставе.

Жаров попрощался с нами.

— Значит, так. Я с грузом поеду и останусь, пока идет приемка. Вас отвезут в город, гостиница «Гончарная», номера заказаны на пять дней, в случае чего продлят. Дня два, может, три ты не понадобишься: гуляйте, отдыхайте. Потом проверка на складе, это полдня. Потом еще через пару дней финальная, на самом заводе, и все, свободны. Деньги на расходы у вас казенные, на всех выделено двадцать тысяч.

— Используем с пользой, — пообещал я.

— И это. — Он глянул на меня поверх воротника. — Город приграничный, народу всякого много. Ничего такого не жду, но кучей ходить веселее.

На развилке он пересел к военным, и дальше мы ехали одни, впятером в одной карете, потому что последние версты хотелось проехать вместе.

Город начался вывесками. Они пошли по обеим сторонам еще в предместье, и среди русских то и дело попадались иностранные: латиница вперемешку с ятями, явно вставленными самими иностранцами вроде «Магазинъ Beresford и Ко».

Варя читала их вслух, как названия станций, Илья переводил, где мог, и врал, где не мог, и был немедленно пойман Асей, которая английский и французский, как выяснилось, знала довольно неплохо.

— Откуда? — не выдержал Илья.

— Оттуда. Я в этом городе жила, между прочим. — Ася сказала это легко, глядя в окно, но я услышал, как под легкостью прошел тот самый тонкий лед. — Вон за той каланчой, если по прямой, Базарная улица. А на Базарной трактир. А над трактиром комната есть.

Сема накрыл ее руку своей лапищей. Говорить тут было нечего: над чьим трактиром была та комната, знали все.

Гостиница «Гончарная» оказалась в точности такой, как я представлял: хорошая, хотя и не роскошная. Трехэтажная, каменная, с медными ручками, надраенными до сияния, и швейцаром, который помог Семе перетаскать все чемоданы и сумки.

Номеров было зарезервировано два, один побольше, второй поменьше, и тут пришлось уже распределять по принципу «мальчики-девочки» без всяких обсуждений. Варе с Асей достался угловой, с двумя кроватями и видом во двор, нам с Ильей и Семой тройной напротив.

Номер был уже натопленный, с изразцовой печью и тремя кроватями, из которых Сема выбрал ближнюю к двери. Илья первым делом раскрутил гостиничный звонок для прислуги и, посмотрев, что внутри, собрал обратно: номер был принят.

Я разложил вещи и подошел к окну. Внизу лежала площадь, просторная, с конками, которых в Грозове не было, и с рекламной тумбой, обклеенной афишами в три слоя. На самой свежей, поверх всех, крупными буквами обещали итальянскую оперу: «Севильский цирюльник».

— Илья, — позвал я.

— А?

— Сходишь вниз, узнаешь у швейцара, где касса оперного театра и как берут билеты. Только не сегодня: сегодня мы заняты.

— А что сегодня? — спросил Илья.

Ответил не я. Ответил Сема, который стоял посреди номера уже в чистой рубахе, с мокрыми прилизанными волосами, и крутил в руках картуз.

— Сегодня к нашим, — сказал он с такой простотой, что вопрос кончился сам. — Я маме перед отбытием письмо отправил, если мы сегодня не придем, она сама нас выследит и сюда придет.

Через час мы впятером уже шли по Базарной улице.

Собирались недолго, но одну заминку я заметил и запомнил. Уже в дверях, когда все были одеты, Ася вдруг сказала «минуту», ушла к себе, держа в руках брошь с речным жемчугом, ту самую, подаренную Марфой Ильиничной еще в Грозове, и приколола к платью, посмотревшись в зеркало.

— Что? — спросила она, поймав в зеркале мой взгляд.

— Ничего. Красивая вещь, — отозвался я.

— Вещь как вещь. — Ася поправила брошь на волос левее. — Просто раньше было не по чину. А теперь по чину.

[Молчи и не вздумай острить.]

Я и не думал. Сема на брошь посмотрел, побагровел ушами, после чего поднял Асю на руки и с силой поцеловал.

Базарная улица оправдывала имя: рынок начинался прямо от перекрестка, ряды с навесами уходили вглубь квартала, и над всем этим стоял слитный гул торговли, из которого ухо выхватывало то русскую божбу, то что-то отрывистое немецкое.

Трактир стоял на углу, в два этажа, бревенчатый низ и дощатый верх, с вывеской, писанной по зеленому полю: «Трактир У Петровых». Из трубы валило так, что было ясно: печи работают все разом.

Сема у крыльца замешкался. Взялся за скобу и отпустил, оглянулся на нас, и я впервые за все знакомство увидел, как этот человек, гнущий подковы, не решается открыть дверь.

— Сема, — сказала Ася. — Это твой дом.

— То-то и оно, — сказал Сема, вздохнув, и открыл.

В зале стоял обеденный час. Пахло щами, печеным тестом и чуть-чуть воском от начисто мытых полов, посыпанных у входа свежей стружкой. За длинными столами сидел рыночный люд, возчики и мясники, и половые ходили между ними скорым шагом, держа по три миски вдоль руки. Порядок в зале чувствовался сразу и гул стоял ровный и трезвый.

Не прошло и минуты, как из-за стойки, через весь зал, с грохотом отодвинутого стула пошла на нас Марфа Ильинична, и половые с подносами прыснули с ее дороги, как брызги из-под колеса.