Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 30

Час ожидания я провел с пользой: ходил вдоль вязанок и проверял торцы, простукивая их камертоном. До полного овладения этим сложнейшим прибором мне было еще далеко, но такие вещи, как отличение плохого от хорошего, причем уже не только в плане артефактов, мне уже были доступны.

Комиссия ходила за мной, сперва вся, потом им наскучило, и при мне остались Жаров и, на удалении, Вешний, который не столько присматривал, сколько присутствовал ради интереса.

Вернулся Мещерский. По его лицу все стало ясно раньше слов: он нес оба бруска, вернее то, что от них осталось, перед собой на вытянутых руках и еще с десяти шагов начал говорить.

— Игнатий Богданович, я такого не видел. Контрольный ломается на приборе при семистах сорока, как и должен. Пареный я отламывал руками. Руками, Игнатий Богданович! Труха-трухой, будто он гнил год…

Остатки бруска пошли по рукам. Дошел кусок и до меня: легкий, еще теплый, с виду совершенно прежний. Я несильно сжал его пальцами и он хрустнул с сухим бумажным звуком, почти без усилия.

Тарасов держал обломки на ладони, смотрел на них, не мигая, и я видел, как за его казенным лбом проворачиваются жернова мыслей.

— Как, — сказал он наконец. — Как вы это увидели? И что вообще с этим стволом произошло?

Я пояснил то, что мне рассказала Лавка про электричество, после чего добавил:

— Игнатий Богданович, в плане того, как я это понял, мне придется просить у вас снисхождения. Метод мой держится на фирменном артефакте, и раскрывать его устройство я не стану, это мой хлеб. Могу показать, как он работает, на деле. Мне нужны любые десять стволов на ваш выбор.

Стволы выбирал длинный в клетчатом, и выбирал с умом: из разных вязанок и с разных концов палубы. Я снова взял в руки камертон, который убрал при появлении Мещерского.

Ключ-резонатор Апостофина на вид был скромен и при других обстоятельствах вполне мог вызывать у зрителей снисходительные усмешки, но после успешного эксперимента уже никому не было смешно. Я прижал ножку к торцу первого ствола, ударил по вилке ногтем.

Звук пошел в дерево и вернулся. Этот был нормальный. Здоровый ствол отвечает долго и ровно, с легким дребезжанием на «Ля» пятой октавы. Первый, второй, третий…

На четвертом стволе отзыв споткнулся. Гул был тот же, но в нем дребезг сместился с «Ля» на «До», и прибавилось легкое эхо.

— Порченый, — сказал я. — Проверяйте.

Из десяти стволов я назвал порчеными три. Все три стояли у Милютина под пометкой «повторно», о чем я узнал уже от Жарова, когда сверили номера. Седьмой ствол, который у Милютина тоже значился, я попросил дать мне послушать трижды и на третий раз сказал: чист, но на грани. На меня посмотрели так, что стало неловко.

Еще час ждали повторных тестов и, когда все подтвердилось, начался конвейер. Меня возили с корабля на корабль и я ходил вдоль вязанок с камертоном, а за мной шли двое с ведром синей краски и реестром.

Ударить и выслушать хвост звука. Шагнуть дальше. Тысяча двести сорок раз. К середине второго корабля ладонь начала неметь. К четвертому кораблю я различал «До» уже на первой секунде. К пятому мне начало казаться, что я всю жизнь только этим и занимался.

Порченых набралось восемьдесят шесть. Они были разбросаны примерно равномерно по всем кораблям, видимо тот, кто этим занимался, намеренно поганил стволы так, чтобы хотя бы несколько в итоге, попав в критические условия, дали бы трещины.

Заканчивал я уже в темноте, при палубных фонарях. Последний ствол отзвенел чисто. Я убрал камертон, чувствуя, как дребезжат руки и гудит голова.

[Тысяча с четвертью стволов. Милый, ты понимаешь, что сегодня сделал работу, которую им всей командой исследователей пришлось бы проводить несколько недель? Я бы тобой, пожалуй, похвасталась. Жаль, некому.]

На причале Тарасов пожал мне руку, теперь уже освободив свои от папки.

— Не знаю, что у вас за вилка, Петр Алексеевич, и знать, честно говоря, боюсь. Ведомство с вами свяжется по вознаграждению, и, полагаю, не только по нему. Спасибо.

Домой я вернулся к ночи, пахнущий смолой и морем. Ася встретила меня в зале, оглядела с головы до ног и вынесла приговор:

— Сема! Грей ужин. А ты садись и рассказывай, что там такое было!

Жаров вернулся через день, с утра.

— Ты произвел впечатление, — сказал он без предисловий. — Такое, что вчера твою фамилию произносили в кабинетах, куда меня самого пускают хорошо если через раз. И к тебе есть предложение. Лес повезут к месту назначения, дорога дальняя, и в ключевых точках пути его хотят перепроверять на всякий случай. Тебя просят сопровождать груз. Тебя, лично, с твоей вилкой.

— Куда повезут?

— Вот тут мы упираемся в сложный вопрос. — Он положил ладонь на папку. — Дальше этого места разговор пойдет только после одной процедуры. Подписка о неразглашении. Не бумажная, магическая: контракт скрепляется маной и нарушение его карается дважды, сначала магически, потом уголовно. Подписывать или нет, дело твое, отказ ничем тебе не грозит, заставлять тебя не будут. Но пока не подпишешь, я не имею права сказать тебе ни куда идет груз, ни что за обстоятельства в целом вокруг всего этого.

— То есть ты предлагаешь мне купить кота в мешке.

— Предлагаю. И, зная тебя, думаю, что ты уже решил.

Он знал меня, к сожалению, неплохо. Я жил уже вторую жизнь, но любопытство мое от этого не износилось ни на волос.

Контракт Жаров достал из папки: лист плотной бумаги с бледной вязью по полю, на ощупь чуть теплый. Я прочел его дважды, от заголовка до последней оговорки.

Составлено было жестко, но честно: молчать обо всем, что узнаю, и отвечать только перед поименованными лицами, бессрочно. Я приложил ладонь к вязи, как велел Жаров, толкнул в лист каплю маны, и вязь на секунду проступила зеленым. По руке прошел холодок; он поднялся до локтя и осел где-то за ключицей, легкий, но постоянный.

— Все, — сказал Жаров. — Теперь я могу рассказать тебе уже почти все. Лес называется сосной Бейнбриджа, растет только у британцев, и заказан он для завода, который империя строит под Новоградом. Что за завод, тебе знать не нужно, скажу одно: военный, новый, и лес этот в нем пойдет туда, где металл не годится. Дальше главное. Порча, которую ты нашел, не природная. На флагмане среди британцев затесался предатель. Ночами он перебирался с корабля на корабль и, видимо, бил по стволам разрядом. Милютин это почуял, начал перепроверять. Человек понял, что раскрыт, и ударил первым, по самому Милютину. Он жив, но в коме уже третью неделю и неизветсно, когда очнется. Диверсанта положила охрана. На его теле нашли знак: организация, британская, антиправительственная. Им поперек горла наша с британцами дружба, и срыв этой поставки был бы для них подарком.

— И вы полагаете, что на одном человеке они не остановятся.

— Мы полагаем, что не остановились уже. Поэтому груз пойдет под военным прикрытием, а с грузом пойдешь ты: единственный человек, которого мы смогли найти, который различает эту порчу без лаборатории. Формат для тебя щадящий. Проверка на выходе из порта, проверка на складе под Новоградом, финальная на самом заводе. Между ними ты вольная птица. Дорога с обозом около недели, там дней пять.

— Плюс обратно налегке дня три, — кивнул я. — Две недели с хвостом.

— Вроде того.

Я посмотрел в окно. За стеклом падал снег. Зима в этом году отчаянно не желала отступать.

— Два условия, — сказал я. — Первое: я не боец и не сыщик и не намерен изображать ни того, ни другого. Мое дело камертон. Второе: я поеду не один. Я возьму с собой людей. В охране груза они не участвуют, к проверкам не допускаются, гостайны не знают и не узнают. Но я сам в Новограде не был и, раз уж такое дело, и между проверками я буду свободен, хотел бы съездить со своими.

— Первое само собой. Второе… — Жаров позволил себе короткую усмешку. — Я предвидел что-то подобное, так что заранее получил разрешение. Так что дорога, стол и кров за казеный счет будут на пятерых. Выезд через три дня, на рассвете. Я еду тем же обозом, главным представителем от МОЛОТа. Кстати, поручили мне это за то, что тебя нашел, так что спасибо тебе за крупное дело.