Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 29

— Это флагман, — сказал Жаров, проследив мой взгляд. — Там делегация: дипломаты, инженеры. Туда нам не надо. Нам вон, на второй грузовой.

У трапа стояли часовые, наши, в серых шинелях, и еще двое чужих, в коротких синих бушлатах и плоских шапочках. Бумаги Жарова и мои смотрели долго, сличали со списком, потом один из синих сходил наверх и вернулся с офицером. Только после этого нас пустили на трап.

Палуба грузового корабля оказалась почти что полем. Она тянулась вперед на добрую сотню шагов, и всю ее, от борта до борта, занимали бревна. Я читал в бумагах слово «лес» и представлял себе примерную картинку с какой-нибудь лесопилки.

Но передо мной лежали великаны. Каждый ствол был толщиной в человеческий рост, ровный, без единого сучка, и уходил в длину метров двадцать. Они лежали ровными рядами-пирамидами, схваченные стальными полосами, и между ними были оставлены проходы, в которых человек терялся, как в улочках между домами.

Над дальним концом палубы висел на кран-балке артефактный подъемник: две исполинские клешни на цепях, каждая с лодку размером, сейчас разведенные и застывшие.

[Ох ты. Милый, посмотри-ка на ближний торец.]

Я подошел к ближней стопке. Торец ствола был запечатан слоем воска, но с краю воск обкололи, и там открывался срез, плотный, почти без колец, светло-кремовый, и отлив у него был шелковистый, как у кости.

[Она самая. Сосна Бейнбриджа. Растут только на островах Британии, и англичане охраняют шишки этих сосен ревностнее, чем честь королевы. Хозяин работал с ней дважды, брал под корпуса, где нужна была легкость при прочности. Говорил, что это металл, который растет из земли. Каждое бревно стоит несколько миллионов. Здесь ее в сто раз больше, чем я видела за всю жизнь. Но знаю про нее немало. Хозяин всегда очень внимательно подходил к тому, с чем работал.]

К нам уже шли. Впереди двигался грузный человек лет шестидесяти в форменной шинели инженерного ведомства, с седой бородой, подстриженной по-казенному, за ним держались еще четверо: двое наших, штатских, с саквояжами, один чужой, если я правильно понял Лавку, британец, длинный, в клетчатом пальто не по погоде, и, чуть отстав от всех, сухая жилистая фигура, которую я узнал раньше, чем разглядел лицо. Аркадий Силыч Вешний собственной персоной.

— Тарасов, Игнатий Богданович, председатель приемной комиссии, — представился грузный, не подавая руки: руки у него были заняты папкой и рукавицами. — Это вы, стало быть, тот мастер, о котором нам говорили.

— Петр Алексеевич Воронов. Артефактор.

— Артефактор. — Тарасов повторил это слово так, будто не был согласен с диагнозом. — Что ж. Нам велено оказывать вам содействие, мы окажем. Только скажу сразу, чтобы потом не было недомолвок: этот лес смотрели лучшие люди ведомства. Брали керны, жгли пробы, проверяли химикатами. Магический фон снимали трижды, артефактные закладки искали неделю. Аркадий Силыч вот, — он повел подбородком в сторону Вешнего, — по колдовской части все проверил.

— Проверил, — подтвердил Вешний ровно, без выражения. — Доброго утра, Петр. Как ваша помощница?

— В порядке, — кивнул я.

— Ага. В общем да, я проверил. И не только на колдовство. Все-таки я и ботаник неплохой. Дерево как дерево. Никаких с ним проблем.

— Так что вы уж не обессудьте, — закончил Тарасов, — но смотрим мы на ваш визит без больших надежд. Отчаянные меры, они на то и отчаянные.

— Понимаю вас, — сказал я. — На вашем месте я бы смотрел так же. Покажите мне, пожалуйста, тот ствол, который смотрел ваш главный эксперт. С него и начнем.

Ствол лежал во втором ряду от правого борта, в средней вязанке, и его было видно издалека: по светлой коре шли две косые полосы синей краски, а вокруг на соседних стволах белели ярлыки с номерами и сургучом. Отсюда явно брали пробы: в двух местах кора была снята квадратами, и из торца, из-под сколотого воска, торчали аккуратные высверленные каналы от кернов.

— Милютин пометил его, — сказал Тарасов, и голос его на фамилии сел. — В журнале записал одно слово: «повторно». Что он тут увидел, не знает никто. Мы этот ствол разве что на зуб не пробовали.

Я снял перчатку и положил ладонь на кору. Кора была холодная, в смерзшихся чешуйках. Под ней, глубоко, чуялось то ровное, слабое, что живет в любом дереве и после смерти: остаточная память материала, гул, различимый лишь магией. Я стоял так с минуту, и комиссия стояла за моей спиной, и я спиной же чувствовал, как они переглядываются.

[Не торопись, милый. Дай я посмотрю твоими глазами на срез. Так. Теперь на пробойные каналы. Ближе. Еще ближе, к самой стенке канала.]

Я наклонился к высверленному отверстию, будто принюхиваясь, и услышал, как сзади кто-то хмыкнул. Стенка канала была гладкая, восковая, и по ней, на самой границе видимого, шла тончайшая седина: волосяные трещинки, не глубже лакового слоя на старой скрипке.

[Вот оно. Милый, слушай меня внимательно, я расскажу тебе то, чего эти господа скорее всего не знают. У этой породы есть изъян. Редчайший. Если по стволу ударить сильным электрическим разрядом, снаружи не останется ничего: ни ожога, ни следа и изнутри дерево будет продолжать выдерживать любые испытания. Но внутри его связки уже будут надломлены, и есть одно сочетание условий, при котором этот надлом скажется: предельная влажность и жар градусов от пятидесяти и выше. Тогда оно трескается и рассыпается за часы. В природе такого сочетания не бывает, поэтому об изъяне не знает почти никто. Но, похоже, этот их эксперт, Милютин, свое дело хорошо знал.]

Я медленно выпрямился. Ветер тянул вдоль палубы, хлопал брезентом на дальней башне военного корабля, и чайка, спланировав, села на верхний ствол соседней вязанки, посмотрела на нас и закричала.

— Игнатий Богданович, — сказал я. — Вопрос. Куда этот лес должен пойти? В каких условиях ему работать?

Тарасов переглянулся с длинным в клетчатом пальто.

— Этого я вам сказать не могу. Назначение груза закрытое.

— Хорошо, спрошу иначе. Возможна ли в месте его работы горячая влажная среда? Пар, кипяток, температура выше пятидесяти градусов?

Пауза вышла длинной. Длинный в клетчатом смотрел на меня, чуть склонив голову. Тарасов открыл папку, закрыл ее, не заглянув, и сказал совсем другим голосом после паузы:

— Возможна. Продолжайте.

— Тогда я предлагаю проверку. Вырежьте из этого ствола два бруска, одинаковых, рядом друг с другом. Один отложите как есть. Второй выдержите час в горячем влажном жару: пар, кипяток, что угодно. Потом сломайте оба и сравните усилие.

Тишина. Комиссия прикидывала, кто первый возьмет на себя труд объяснить дилетанту очевидную глупость. Первым взял этот труд Тарасов.

— Петр Алексеевич. Что это за проверка такая? Варить дерево? Это вам не картошка!

— Не сработает — вы ничего не потеряете и сможете правомерно меня осмеять и выгнать, — пожал я плечами. — Я понимаю, звучит смешно. Но вы меня звали как отчаянную меру. Позвольте мне быть отчаянной мерой до конца: проверка стоит два бруска и час времени.

Длинный в клетчатом что-то негромко сказал Тарасову, я уловил знакомую по прошлой жизни английскую речь. Тарасов пожевал губами.

— Оборудование развернуто на четвертом грузовом, — сказал он. — Автоклав там есть. Хорошо. Мещерский, распорядитесь.

Один из штатских с саквояжем ушел, придерживая шапку от ветра. Двое матросов в синих бушлатах принесли лучковую пилу с блестящим, хитро разведенным полотном, и принялись выпиливать бруски прямо из пробного окна на помеченном стволе.

Было заметно, что дерево пилится очень тяжело: полотно вязло, матросы менялись, матерясь, через каждые минут пять.

Пока резали и носили, я попросил показать мне ведомость: сколько всего стволов, как размещены. Тарасов, поколебавшись, папку раскрыл. Тысяча двести сорок стволов на пяти кораблях, поштучный реестр, у каждого номер, выжженный на торце под воском. Милютин успел пройти два корабля из пяти. Пометок «повторно» в его журнале стояло одиннадцать.