Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 21

Спичка догорала у меня в пальцах. Я загасил ее и положил на край плошки.

— Я тебе верю и без всяких записок.

Он смотрел на листок.

— Я знаю, — сказал он честно. — Но жалко, что ли. Она ж… Ну вот я ее написал тогда, и вы меня взяли. С нее все началось. И крыша, и Ася, и Хозяюшка. Она вроде как… документ.

[Милый, не вздумай сейчас острить. Он тебе святыню свою показывает.]

Я и не собирался. Я положил листок обратно на стол, разгладил ладонью.

— Если хочешь, можешь оставить себе. В ней все равно больше нет никакой силы. А для меня эта записка уже давно перестала играть какую-либо роль.

— Я оставлю, — кивнул он.

— Бери.

Он аккуратно сложил листочек вчетверо и спрятал в карман.

— А Перо? — спросил он.

— Перо уже оставлять нельзя, даже сломанное, — я взял стержень и протянул ему. — Держи. Сломай и выброси в реку. Прямо сейчас.

Сема взял стержень так осторожно, что смотреть было смешно и не смешно разом: двумя пальцами, как осу. Потом осмелел, обхватил всей ладонью. Потом взялся второй рукой, примерился и согнул.

Сталь пошла туго, с протяжным скрипом, а потом лопнула. В руках у Семы осталось два обломка с сизым отливом на изломе. Он посмотрел на них с большим удовлетворением.

Мы вышли из мастерской вдвоем, и Ася встретила нас у дверей.

— Ну? Все? — поинтересовалась она.

— Все, — доложил Сема с гордостью. — Осталось только это выкинуть, — он показал обломки, — Пойдешь со мной?

— Пойду, конечно. — Ася перевела взгляд на меня, и в глазах у нее был и вопрос, и ответ на него разом.

День стоял тихий, люди еще все были на работах и Набережная Тихого канала была почти пуста. Шли молча, но молчание было из легких: Сема впереди, широко, Ася с ним, я чуть позади, с Лавкой на связи.

Мы вышли на мост. Сема достал обломки, подержал на ладони, будто взвешивая напоследок, и посмотрел на меня.

— Кидать?

— Кидай, — отозвался я.

Он примерился и кинул оба разом. Два всплеска сошлись в один, вода сомкнулась. Мы постояли еще.

— И все, — сказал Сема с некоторым даже разочарованием. — Я думал, хоть пузыри пойдут.

В тот вечер я закрыл торговлю пораньше и, задвинув засов, поднялся на кухню, куда уже с час тянуло печеным тестом. Решив, что февраль вот-вот отступит, я откровенно погорячился. Снегопады зарядили на неделю с лишним, и сегодняшний день не был исключением.

Сема стоял у плиты, закатав рукава, и снимал с противня пироги: перекладывал их на полотенце, дул на пальцы. Рядом дозревала в чугунке похлебка, и по кухне плыл дух разваренной курицы с кореньями. Ася сидела у края стола с амбарной книгой и щелкала костяшками счетов, сверяя дневную выручку.

Лавка к вечеру натопилась. Половицы под ногами были теплые, от изразцов у печной стены тянуло сухим жаром, и даже сквозняк из зала, вечный житель порога между торговлей и кухней, сегодня куда-то делся.

В такие вечера особенно ясно чувствовалось, что дом не просто стоит вокруг тебя, а сидит за столом вместе со всеми, пятым прибором.

— Девять сорок, — сказала Ася, не поднимая головы. — Сема, у тебя пироги считанные?

— Считанные. По два на брата и один сверху, кто первый успеет.

— Тогда сразу убери два. Азалия еще не пришла, а ты можешь съесть и свое, и ее, еще до того как она придет разденется.

— Я? — Сема прижал ладонь к груди с таким оскорбленным видом, что полотенце съехало с плеча. — Ась, да я ее пирог хоть под замок положу.

— Под замок не надо. Просто на дальний край, откуда твоя рука не достает.

— Моя рука везде достает, — сказал Сема с достоинством и переложил один пирог на дальний край стола.

Я сел на свое место и посмотрел на пустой стул слева. Азалия запаздывала не первый раз: музей в последние недели держал ее допоздна, и к ужину она являлась когда как, вечно с ворохом бумаг под мышкой. Но сегодня стрелки подходили к десяти, а ее все не было.

[Не волнуйся, милый. Придет.]

— Я и не волнуюсь, — сказал я вполголоса. — Я есть хочу.

Ася захлопнула амбарную книгу. Сема разлил похлебку по мискам и сел, покосившись на дальний пирог, после чего демонстративно отвернулся от него всем корпусом.

Мы успели съесть по полмиски, когда в зале звякнул колокольчик, а следом хлопнула входная дверь, впуская с улицы волну холода, докатившуюся даже до кухни. В прихожей завозились: застучали снимаемые ботики, потом что-то упало, и глухое «ой» сопроводило поднятие упавшего.

Азалия вошла на кухню раскрасневшаяся с мороза, в свитере с чужого плеча, с бумажным свертком в руках. От нее пахло улицей: свежим снегом и чуть-чуть печным дымом, который зимний Грозов наносит на всех своих жителей без разбора.

Очки сидели у нее на лбу, воткнутые в растрепанный пучок, и по всему было видно, что про них она давно забыла. Снег таял у нее на прядях мелкими каплями.

— Я опоздала, да? — Она положила сверток на стол и придвинула его к Асе. — Это к чаю, пастила. Я мимо кондитерской шла, а там еще открыто было, ну я и подумала, что раз я все равно опаздываю, то хоть не с пустыми руками.

Ася развернула сверток: внутри действительно лежала пастила, розовая и белая вперемешку, еще пахнущая кондитерской. Для Азалии, как бы это ни звучало, совпадение содержимого и заявленного было уже достижением.

— Садись, — сказала она, наливая Азалии чаю. — Что-то ты сегодня совсем поздно. Музей замучил?

— Нет! — Азалия просияла так, что у нее даже очки блеснули на лбу. — Я была на свидании!

Сема замер с ложкой на полпути ко рту. Ася медленно поставила чайник. Я аккуратно положил надкушенный пирог обратно на тарелку.

— Так, — сказала Ася председательским тоном. — Сядь. Ешь. И рассказывай все с самого начала.

— С какого начала?

— С самого. Мы даже не знали, что у тебя кто-то есть.

— Да у меня никого и нет, — удивилась Азалия, усаживаясь и подтягивая к себе миску. — Просто был такой приятный вечер, и я подумала, что вам будет интересно. Вы же всегда спрашиваете, как у меня дела, а у меня всегда одно и то же, музей да опись, а тут наконец что-то новое.

[Милый, у меня предчувствие, что вечер удался.]

— Тогда правда с начала, — сказал я. — Мы, кажется, что-то пропустили. Какое свидание, откуда?

Азалия отхлебнула из миски и обожглась. Помахав на похлебку ладонью, она начала рассказывать, по своему обыкновению не с того конца.

— Вы же знаете, что я теперь вожу экскурсии?

— Не знаем, — сказали мы с Асей одновременно.

— Ой. — Она моргнула. — А мне казалось, я рассказывала. Ну, значит, вожу. По три раза в неделю, по вечерам после описи. Понимаете, жалованье у консультанта небольшое, я же не в штате, я приглашенный эксперт, а приглашенным платят за часы. А мне все время неудобно.

— Чего тебе неудобно? — спросил Сема.

— Ну как. — Азалия обвела ложкой кухню, чуть не задев самовар. — Я тут живу. Ем ваши пироги. А платить мне за это никак, вы же денег не берете. Значит, я должна хотя бы за еду платить сама или вот, пастилу к чаю приносить, а чисто на жалованье консультанта особо не напокупаешь. Вот я и пошла к директору спрашивать, нет ли еще какой работы.

Я поймал взгляд Аси. Разговор про деньги за постой у нас с ней случался уже не раз и всегда кончался одинаково: Азалия кивала на все мои доводы, а через неделю заводила его снова.

— И директор предложил экскурсии, — продолжала она. — У них экскурсовод одна, пожилая, ей тяжело, а желающих много, зимой в музей ходят охотнее. Он спросил, возьмусь ли я, и назвал плату с каждой экскурсии. Я, конечно, сразу согласилась.

— Сразу, — повторил я.

— Ну да. А чего тянуть? Он же сказал, что больше дать не может, у них фонды расписаны до весны. Неудобно было бы торговаться, он и так мне навстречу пошел.