Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 22

Она сказала это легко, между двумя ложками похлебки, и уже тянулась мыслью дальше, к следующей части рассказа. А я про себя отметил, что фраза «больше дать не может» в устах директора, у которого желающих много, а экскурсовод одна, звучит крайне неправдоподобно. А еще что торговаться Азалия не стала бы, даже если бы ей предложили водить экскурсии за спасибо.

— И как, ходят? — спросила Ася.

— Ходят! — Азалия отложила ложку и оживилась. — Представляете, ходят, и еще как. Я сама не ожидала. Я перед первой экскурсией всю ночь не спала, план писала. Расписала по минутам: пять минут на вводную, семь на керамику, десять на дивногорский зал. Вышла к людям, открыла рот, и весь план кончился на второй витрине, потому что там стоит корчага с клеймом, а про клейма я могу сутки рассказывать. Я думала, все, разбегутся. А они стоят. Первый раз пришло человек пять, я думала, ну, случайные. А потом семь. А потом десять, и дальше все больше! И самое удивительное знаете что?

— Что?

— Многие ходят по второму разу. И по третьему! Я уже некоторых в лицо узнаю. Есть несколько мужчин, которые были, по-моему, на всех моих экскурсиях вообще. Приличные такие, взрослые, лет по тридцать. Стоят, слушают, кивают.

Сема издал странный звук, что-то среднее между кашлем и хмыканьем, и уткнулся в кружку. Ася подняла бровь и очень внимательно посмотрела на Азалию, потом на меня. Я сохранял лицо.

— А женщины? — спросила Ася самым невинным голосом. — Женщины по второму разу ходят?

Азалия честно задумалась, перебирая в памяти лица.

— Женщины ходят с детьми, — сообщила она наконец. — По воскресеньям. Но по второму разу, кажется, нет. Наверное, им с детьми тяжело выбираться, дети же устают в музее. А мужчинам проще, они после службы заходят или в обед.

— Ну конечно…

— И вот я думаю, — Азалия развела руками, — видимо, я и впрямь неплохо рассказываю? Я сначала боялась, что буду сбиваться. Я же увлекаюсь. Начну про витрину с посудой, вспомню про обжиг, от обжига перейду к глинам, от глин к торговым путям, и все, где я и где витрина. Один раз я вообще забыла показать экспонат, ради которого мы шли через два зала. Так и ушли, не посмотрев. Я потом вспомнила, уже в гардеробе, извинилась, а они смеются: ничего, говорят, придем еще раз.

— Какие ответственные…

— Да! Понимаешь, какие терпеливые? Я бы на их месте на такого экскурсовода жаловалась, а они ходят.

Я представил себе эту картину: музейный зал и в нем десяток-два взрослых мужчин, которые в третий раз слушают, как высокая и невероятно красивая женщина, увлеченно, раскрасневшись, с жаром и тяжелым придыханием рассказывает про глину.

И попробовал представить ту же публику на той же экскурсии, если бы вел ее сухонький старичок из архивного отдела. Публика в моем воображении растаяла на второй же минуте.

— Ну хорошо, — сказала Ася, подперев щеку ладонью. — Экскурсии, слушатели, все ясно. А свидание откуда взялось?

— А, ну это как раз просто. — Азалия придвинула к себе чай. — Среди этих постоянных есть один. Он точно вообще на всех экскурсиях был, с самой первой. Всегда стоит чуть в стороне, слушает очень внимательно, вопросы задает. А неделю назад подошел после экскурсии и подарил цветы.

— Прям букет? — сказал Сема.

— Большой такой! Сказал, в благодарность за рассказ. Мне было ужасно приятно, мне цветы вообще редко дарят, то есть дарят, но всегда с какими-то непоятными вопросами и предложениями. А тут за мою экскурсию.

— А дальше? — спросила Ася.

— А дальше он проводил меня до извозчика. Потом подарил коробку засахаренных орехов, я вам ее приносила, помните, в четверг. Я, правда, тогда не сказала, откуда она, потому что как-то к слову не пришлось. Мне, конечно, было неудобно только получать, — продолжала Азалия. — Он мне цветы и орехи, а я ему что? Так что я стала ему тоже делать приятное. Придержала для него оттиск с новой музейной брошюры, которую напечатают только через месяц, там как раз про керамику, ему же интересно. Потом один раз вынесла показать черепок из фондов, который на экспозицию не попал. Директор, правда, не велит выносить, но я же не выносила, я в дверях показала. И на экскурсиях стала для него специально добавлять подробности, которые в общий рассказ не влезают. Он так внимательно слушает, жалко же человека без подробностей оставлять.

— То есть ты ему тоже, — Ася подбирала слово, — знаки внимания оказывала.

— Какие знаки? — не поняла Азалия.

— Ясно, — сказала Ася. — Продолжай.

— А вчера после экскурсии он подошел и пригласил меня провести с ним вечер. В смысле, погулять. Я сначала растерялась, но потом подумала: он столько моих рассказов выслушал, неудобно отказывать человеку. И согласилась.

— Как его хоть зовут? — спросил я.

— Григорий. — Азалия сказала это с удовольствием, нараспев, отдельным словом. — Он представился еще тогда, с цветами. Очень воспитанный. Приятный на вид. Высокий, ну, не как Сема, обыкновенно высокий. Всегда очень аккуратный, воротничок, перчатки.

— А чем занимается?

Азалия задумалась. Пауза вышла долгая, с прихлебыванием чая.

— Знаешь, я не спросила, — призналась она наконец. — Как-то не пришлось. Мы все больше про музей говорили, про экспонаты. Зато я точно знаю, что теперь он разбирается, чем ранний дивногорский обжиг отличается от позднего.

Сема снова издал свой звук в кружку. Я мысленно согласился: молодой человек, способный запомнить признаки дивногорского обжига, заслуживал как минимум знакомства.

— Хорошо, — сказала Ася. — Значит, вчера он тебя позвал. А само свидание?

— Мы гуляли. Он ждал меня у музея, с цветами опять, мы прошли по набережной до самого моста и обратно, потом зашли греться в кондитерскую, он взял мне горячий шоколад. И все это время мы разговаривали.

— О чем? — спросил я, уже догадываясь об ответе.

— Об истории! — Азалия просияла. — Петр, это удивительный человек. Я ему рассказывала про старофаренскую застройку, про то, как по слоям кладки можно прочитать три пожара и две перестройки, про черепки, про обжиг. Целый час, наверное, рассказывала, если не два. И он ни разу не перебил. Не стал переводить разговор. Слушал, кивал. Ему явно по-настоящему интересна история! Это так редко бывает, вы себе не представляете. Обычно люди на третьей минуте начинают смотреть в сторону, а он нет! А в кондитерской знаете что было? — Она наклонилась над столом, понизив голос: рассказ дошел до самого интересного места. — Я стала объяснять про перестройки и полезла за карандашом, чертить кладку на салфетке. У меня карандаша не оказалось, я его вечно где-то оставляю. Так он достал свой, из внутреннего кармана, отточенный. Носит с собой карандаш! И салфетку потом сложил и убрал в тот же карман. Сказал, дома разберет по свежей памяти.

Она перевела дух и добавила тише, честно:

— С ним легко. Не надо следить за собой, не надо думать, не слишком ли я увлеклась. Увлеклась, и хорошо, ему же интересно.

За столом стало тихо. Сема смотрел в свою кружку так сосредоточенно, будто читал на дне судьбу. Ася глядела на Азалию мягче, чем минуту назад, и уже без насмешки в углах губ. Я вертел в пальцах ложку.

Все нам было понятно и про этот целый час, и про то, каким чудом взрослый служилый человек находит в себе жажду знаний о черепках. Непонятно было одно: влюбленный это человек или просто заинтересованный, причем далеко не в истории. А это как раз была разница, которая нас касалась.

— А потом? — спросила Ася.

— Потом он проводил меня до самой лавки. До крыльца. Было уже поздно, и он сказал, что не простит себе, если я пойду одна. Мы попрощались, и он спросил, можно ли увидеться еще раз, послезавтра. Он заедет за мной сюда вечером, и мы пойдем в театр, у него билеты. Я согласилась. Это же ничего, да? — Она вдруг посмотрела на нас с легкой тревогой: похоже, задним числом заподозрила, что могла что-то напутать в правилах взаимоотношений. — Так можно?

— Можно, — сказала Ася. — Так очень даже можно.