Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 17

— Ну что, — Наталья повернулась к трибунам. — Остались двое! И тянуть из рупора не нужно, потому что и так ясно!

Она набрала воздух.

— Последняя пара — Александр Веверин и Анна Мстиславовна!

Арена взорвалась. Рёв, хохот, свист. Два капитана, два главных противника турнира — за одним лотком. Люди вскакивали, толкали друг друга локтями, хохотали.

Я посмотрел на Анну через помост. Лицо у неё было таким, будто ей предложили обнять ежа. Скрещённые руки, стиснутая челюсть, горящие от ярости глаза.

— Не переживайте, Анна Мстиславовна! — крикнул я. — Мы обслужим несколько клиентов, если не убьем друг друга! Будет весело!

— Веверин, — процедила она. — Когда-нибудь я тебя убью.

— Завтра! Но сначала — лоток!

В ложе Мстислав откровенно хохотал, вытирая глаза рукавом.

Наталья подняла рупор.

— Завтра на ярмарке — пять лотков! Пять пар! Четыре часа! И борьба за звание улиток! Приходите голодными!

Арена ревела, и я стоял на помосте и смотрел, как мои пацаны и столичные мастера переглядываются, спорят и смеются. Тимка уже что-то втолковывал Захару. Лоренцо хлопал Макара по плечу. Гришка объяснял Волконскому правильную разницу между яйцом всмятку и вкрутую. Матвей и Жан-Батист стояли рядом и молчали — им слов не требовалось.

Только Анна стояла на своём краю помоста и сверлила мою спину взглядом, от которого, наверное, можно было бы плавить железо.

Завтра будет весело.

Макара я нашёл в подтрибунном коридоре.

Он сидел на перевёрнутом ящике, привалившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Повязка на лбу потемнела от пота, рукава кителя были закатаны до локтей, а руки лежали на коленях. Топорики валялись рядом на полу, там, где он их бросил.

Адреналин из него уходил. Я видел это по его лицу. Оно медленно бледнело, расслаблялось, и острые скулы, которые ходили ходуном весь поединок, наконец замерли.

Я сел рядом на второй ящик. Минуту мы просто сидели и слушали, как за стеной гудит арена.

— Саш, — сказал Макар, не поворачивая головы.

— Тут.

— Ничья — это хорошо или плохо?

— Это отлично, Макар. С карасями против живой стерляди — ничья. Считай, ты победил.

— Не победил, — он покачал головой. — Ничья — это ничья.

— Когда три судьи не могут выбрать между царской рыбой и твоей мелочью, то это значит, что твои караси стоят столько же, сколько стерлядь. Ты это понимаешь?

Макар молчал. Потом чуть кивнул и посмотрел на свои руки.

— Дед бы не поверил, — сказал он тихо. — Если бы я ему рассказал, что карасями можно стерлядь перебить, — он бы решил, что я рехнулся.

— Дед бы тобой гордился.

Макар не ответил, но уголок его рта дрогнул.

Послышались лёгкие шаги в коридоре. Волконский остановился перед нами.

Он снял свой поварской фартук и перебросил через плечо. Лицо у него было усталым и умиротворенным. Словно он сегодня вспомнил или открыл для себя нечто важное.

Он посмотрел на Макара, а потом протянул мне руку.

— Спасибо, — сказал он.

Я пожал его ладонь. Крепкая, сухая, с мозолями от ножей — совсем не аристократическая рука.

— За что?

— За этого пацана, — Волконский кивнул на Макара. — Я много лет не чувствовал себя живым у плиты. Ходил, резал, жарил — и ничего не чувствовал. Сегодня он заставил меня вспомнить, зачем я вообще взял в руки нож.

Он помолчал и добавил тише:

— И за то, что он меня не пожалел. Когда я бросил нож и хотел всё остановить, — он не принял мою жалость. Заорал на меня так, что я до сих пор в ушах слышу. Это было… правильно. Я ему за это благодарен.

Макар сидел на своём ящике и слушал. Лицо его не изменилось — он не умел показывать чувства и не собирался учиться. Но все ж таки он кивнул Волконскому.

Волконский кивнул в ответ. Два человека, которые два часа назад стояли по разные стороны помоста, поняли друг друга без единого лишнего слова.

— Завтра на ярмарке буду, — сказал Волконский, и ленивая усмешка вернулась на его лицо, но теперь за ней стояло предвкушение. — Мне выпал мелкий шеф в колпачке. Надо узнать, что он завтра сделает.

— Он заставит тебя варить яйца, — сказал я.

— Уже боюсь, — шутливо протянул Волконский.

— Правильно боишься.

Волконский усмехнулся, развернулся и ушёл. Его шаги затихли в коридоре.

Макар сидел и смотрел ему вслед.

— Нормальный мужик, — сказал он наконец.

— Нормальный, — согласился я.

— Руки у него хорошие. Как он стерлядь разделывал — я так не умею.

— Научишься.

— Научусь, — Макар поднял с пола топорики и сунул за пояс. Встал. Поправил повязку на лбу. — Пошли домой, Саш. Мне надо поесть и поспать. Завтра ещё этот балаган с лотками.

— Пошли.

Мы вышли из подтрибунного коридора на вечернее солнце. Арена пустела, последние зрители расходились, обсуждая ничью, карасей и стерлядь. Где-то за ярмарочными рядами Тимкин голос объяснял Захару, как правильно разводить огонь в помпейке, а Захар рычал что-то в ответ.

Завтра будет бой за лотки. Послезавтра — Матвей против Захара, Дары Леса. А потом — финал. Я против Анны.

Но это потом, а сейчас — домой. Накормить команду, обсудить завтрашний день и лечь спать.

Макар шёл рядом и молчал. Топорики на его поясе тихо звякали при каждом шаге.

Мой портовый волчонок. В четырнадцать лет, с карасями и ничья против лучшего мастера столицы.

Его дед бы гордился.

Трактир гудел.

Мы сдвинули столы в один длинный ряд, расставила кружки. Тимка сел рядом с Захаром, и между ними сразу заискрило — пацан размахивал руками, человек-гора бубнил басом, от которого дребезжала посуда. Лоренцо втиснулся между Макаром и Матвеем, поставил на стол горшок с закваской и одной рукой ел Варин пирог, а другой поглаживал горшок. Жан-Батист сел в углу, Матвей рядом с ним. Оба молчали так содержательно, что казалось — они уже обо всём договорились. Волконский устроился напротив Гришки и пожалел об этом мгновенно.

— Дядя Демьян, вы завтра колпачок наденете?

— Нет.

— А придётся. Без колпачка нельзя. Правило.

— Чьё правило?

— Моё.

Волконский опустил голову на стол, и его плечи затряслись.

Дверь хлопнула, и ввалился раскрасневшийся Ярослав, в дорожном кафтане. За ним Святозар Владимирович.

— Я слышал, тут совет! — Ярослав оглядел набитый стол. — А нас не звали?

— Заходи. Святозар Владимирович, садитесь. Ребята, кружки.

Ярослав плюхнулся рядом с Тимкой и тут же влез в спор про мясо на вертеле.

— Мясо на вертеле, мне отец рассказывал, как на охоте жарили!

Тимка посмотрел на него с сомнением.

— Княжич, ты когда в последний раз мясо жарил?

— Никогда, но я готов учиться!

— О-па. Захар. Вот и помошник нам образовался, — Тимка толкнул Захара в бок. — Завтра и научишься, будешь вертел крутить.

Захар рядом буркнул что-то одобрительное, Ярослав заржал и хлопнул его по спине, отбив себе ладонь.

На другом конце стола Лоренцо убеждал Макара делать рыбные лепёшки, Макар хмурился и говорил, что рыбу ещё достать надо, а я крикнул через стол, что Щука обещал всё организовать. Гришка объяснял Волконскому разницу между яйцом всмятку и вкрутую таким тоном, каким наставники объясняют тупым ученикам. Наталья сидела с Марфой и Ольгой в дальнем углу. Наталья то и дело поглядывала на Тимку — думала, что никто не замечает. Все замечали. Кроме Тимки.

Снова стук в дверь.

Иларион вошёл, опираясь на посох, и оглядел трактир. Шум, гам, споры. Тимка уже размахивал руками и спорил с Ярославом. Дети носились, деля куски пирога. В сухих глазах Илариона мелькнуло что-то живое.

— Шумно у тебя, Александр.

— Деда-а! — заорали Гришка и Сенька и обхватили Илариона руками, чуть не сбив с ног.

— Садитесь.

Споры не утихали. Каждая пара решала своё, и решала громко. Тимка с Захаром орали друг на друга про мясо. Лоренцо тараторил Макару про тесто. Жан-Батист и Матвей молчали, но между ними на столе уже лежал кусок бумаги, на котором Матвей углём рисовал что-то похожее на схему пирога. Гришка диктовал Волконскому список продуктов, и Волконский записывал с выражением человека, у которого отобрали последнее достоинство.