Ладья отходит на рассвете (СИ), стр. 50

Погруженный в раздумья, Иван Павлович явился на ужин одним их последних, и, скушав без особого аппетита яичницу с горошком и ветчиной, запил холодным чаем. Товарищ Ланской, как пояснил стюард, сразу после ужина отправился в бильярдную.

Что ж, тем лучше… Иван Павлович потер переносицу, подумал — не поделиться ли всеми своими подозрениями с капитаном? Или, все-таки, рано? Да нет, не рано, ведь не сегодня-завтра уже и Нижний Новгород, конец затянувшегося пути.

— Иван Павлович, вот вы где! — прервал думы звонкий голосок журналистки. — Все еще ужинаете? А я везде вас ищу!

Девушка выглядела взволнованной… и довольной. Поверх короткого темно- голубого платья с низкой талией и отложным матросским воротничком был накинут модный жакетик, явно перелицованный из мужского пиджака.

— Помните, я все хотела составить полную раскадровку? — Леночка уселась рядом, за стол, поедая доктора взглядом. — Кто там где стоял… Так вот! Я ее, наконец, сделала! Таки да!

— Как, как вы сказали? — несколько изумился Иван Павлович. Последнее выражение было для журналисточки как-то не очень характерно. Верно, нахваталось от кого-то…

— А что я сказала? Ах, это… — барышня расхохоталась, сверкнув изумрудами глаз. — Так тут ведь, Иван Павлович, с кем поведешься! Нет, еврейских «местечек», насколько я знаю, на Волге нет. Ну, тех, о которых писал Шолом Алейхем. «Тевье-молочник» и прочее… Местечек нет. Но, люди-то есть! И — очень хорошие люди. Вот хоть товарищ Штильман, чертежник с нашей Сормовской верфи! Он-то мне и помог… Все вспомнил, все по местам расставил! Ну так — глаз-алмаз! На то и чертежник. Да такой, что получше иного инженера будет!

— Ну-ну-ну! — обрадовался доктор. — Рассказывайте же, Лена, рассказывайте! Заинтриговали, что и говорить.

— Прям здесь?

— Ну, а что? Никого посторонних нету… Если, конечно, товарищ Мещеряков не припрё… внезапно не пожалует.

— Не, не пожалует. У него сегодня — вахта! — Леночка хлопнула в ладоши. — Вот тоже — хороший человек оказался. А я ведь была готова его убить! Нет, честное пролетарское! Ну да нынче не о нем речь… Иван Павлович! А давайте Рувима Генриховича позовем! Он вам все очень четко расскажет… разложит, буквально по полочкам…

— Рувима, э…

— Ну, товарища Штильмана! Чертежника.

— А-а-а!

— Так я сейчас сбегаю, позову?

Не дожидаясь ответа, журналистка вскочила на ноги и тут же унеслась прочь. Иван Павлович лишь головой покачал. Хоть ему не было еще и тридцати, однако, по сравнению с нынешней молодежью — молодежью Гражданской и НЭПа — доктор почему-то считал себя старым! Наверное, потому что не испытывал такую искреннюю наивность и тягу ко всему новому. Его поколение, поколение двадцать первого века, все же было куда более прищемленным, прагматичным, циничным… Каждый — сам по себе. Какие уж там мечты о всеобщем народном счастье! А у этих… вот у этих — у Леночки, у той же Ани, у студенток-крестьянок — такие мечты имелись! И они в них верили.

Вот этой общности, этой искренней вере, Иван Павлович по-настоящему завидовал! Доброй белой завистью. И был сейчас очень рад, что он ему довелось жить в это время! Жить, а не прозябать, по мере сил участвуя в строительстве нового мира. Который, как доктор надеялся, простоит вовсе не семьдесят лет, а гораздо, гораздо больше! Ибо сей, нарождающийся прямо на глазах, новый — именно новый! — мир был куда как добрее и лучше, нежели тот… настоящий.

Приятно было сознавать, что и он, доктор Петров — посланец из будущего! — приложил к этому руку. Да еще как приложил! Несмотря на то, что действовать приходилось сверхосторожно, в разумных пределах…

— Ну, вот и мы!

Вбежав, Леночка представила худого несколько сутулого мужчину лет сорока с узенькой мушкетерской бородкой и пышною рыжеватою шевелюрой.

— Вот он! Рувим Генрихович. Он сейчас нам все…

— Штильман! — чертежник протянул руку. Умные карие глаза его смотрели на собеседника вполне доброжелательно и серьезно. — Да мы знакомы, кажется…

— Но так, шапочно, — пожав руку, рассмеялся доктор. — Так вы, значит, помогли Леночке в реконструкции?

Штильман развел руками:

— Таки да! По мере моих скромных сил.

Кроме специфических «местечковых» словечек, речь Рувима Генриховича отличалась правильностью и хорошим слогом, он не картавил, не «окал» и не тянул слова.

— Что ж, начнем… — Штильман вытащил из кармана блокнот и вдруг хлопнул себя по лбу. — Черт! Карандаш забыл.

— Так возьмите мой! — тут же предложила Леночка. — Хороший, «Кох-и-нур»!

— «Кох-и-нур»? — чертежник поцокал языком. — Одна-ако! Такой и у нас-то не всегда сыщешь. Впрочем, ладно… Итак, Иван Павлович, смотрите… Этот вот — палуба, это — рыбаки… — делая наброски, кратко пояснял Рувим Генрихович. — Это — бедолага инженер… Лена… Вот — ваш покорный слуга! А вот здесь — камера! Вот линия захвата кадра… Вы не думайте, я здесь все точно рассчитал… По просьбе товарища Уточкиной.

— Не сомневаюсь! — кивнув, доктор хохотнул и потер руки.

— Итак, кто же угодил в кадр? — окинув всех заговорщическим взглядом, продолжал Штильман. — Лена, рыбаки… а за ними — как раз на глубине резкости — ваш коллега, доктор Ланской… и с ним — мой сосед, товарищ Николаев… бывший слегка навеселе.

— Вы… Вы знали Николаева? Ну, того, кто пропал? — Иван Павлович вскинул брови.

— Не то, чтобы очень хорошо. Но, знал, да… Он ведь в соседней каюте жил. С товарищами.

— И, значит, Николаев стоял рядом с Ланским?

— Не просто стоял. Они о чем-то беседовали… — Рувим Генрихович потряс бородкой. — И еще мне показалось, будто они хорошо знакомы. Понимаете, товарищ Ланской что-то вроде как выговаривал Николаеву, в чем-то укорял. Верно, упрекал в увлечении Бахусом. А Николаев оправдывался.

— Вы ничего не путаете, дорогой товарищ? — чуть помолчав, переспросил доктор. — Точно так все и было?

— Выглядело именно так! Я ведь чертежник… Привык к точности! — засмеявшись, Штильман вдруг подмигнул журналистке. — Хороший у вас жакетик! Не у моего дядюшки перешивали?

— Нет, это я сама! — девушка довольно улыбнулась и приосанилась. — А кто ваш дядюшка?

— Как, вы не знаете Самуила Фридмана? — брови чертежника изумленно поползли вверх.

— А! — хлопнув в ладоши, Леночка тряхнула головой. — «Фридман и Ко»? А сейчас — «Ателье имени Парижской коммуны»?

— Именно так, — Рувим Генрихович скромно опустил глаза. — Таки да! Знаменитый портной Самуил Ипполитович Фридман — мой родной дядя по матери! О, он знавал разные времена. Не брезговали и просто перешивать, перелицовывать… Да и сейчас еще. Я вот вижу ваш жакетик… Да! Иван Павлович…

Что-то вспомнив, Штильман быстро глянул на доктора:

— Вот ваш коллега, товарищ Ланской… Он тогда — в кадре — тоже был в перелицованной курточке. Явно перешитой из дорогого пиджака. Темный такой габардин в мелкий рубчик…

— Что-о⁈ — ахнул Иван Павлович.

— Ну, понимаете, габардин — ткань плотная, сносу нет. Тем более, цвет немаркий. Пиджак-то по нынешним временам надевают редко, берегут. На выход только. А куртку можно каждый день носить!

Что же, выходит, Ланской покушался и на своего коллегу⁈ Да, так… Но, это не точно? Хотя, кто может точно судить?

Встретившийся на палубе боцман подтвердил, что частенько давал Ланскому ключи от подсобных помещений, целую связку. Бильярдные кии почему-то частенько ломались…

Вернувшись в свою каюту, Иван Павлович улегся на койку и принялся думать, вновь и вновь пытаясь реконструировать все жуткие события, произошедшие на «Амазонке» за этот роковой рейс.

Отравление Симмонса — агент решил избавиться от слишком умного и знающего инженера. Быть может, даже предварительно с ним поговорил, не советуя ехать на верфь. Предлагал денег? Угрожал? Увы, вряд ли это когда-то станет известно. Разве что Ланской расскажет все сам. Когда прижмут… И расскажет только соответствующим органам. А, может — просто посмеется и не поведает ничего!