Ладья отходит на рассвете (СИ), стр. 37
— Вряд ли там будет что-то еще, — ответил Иван Павлович. — В одном письме все сказано.
— Верно, — нахмурился Буров. — Что же делать?
— Вот это и нужно сейчас решить, — ответил Иван Павлович, вновь, уже в который раз, перечитав письмо. — Понятно, что информацию об этом нужно передать соответствующим органам. Какой-то план придумать бы…
Ланской поставил пустой стакан на стол, крякнул.
— Значит, так. У нас есть письмо, есть место встречи, есть время. Полдень. Площадь Народного Единства, фонтан. И есть человек, который туда придёт. Лис.
— Не придет, — поправил его Иван Павлович. — Письмо то у нас. Кстати, а как вообще предполагалось, что письмо придет получателю?
— Хороший вопрос, — кивнул Ланской.
— Значит письмо должны были вручит непосредственно самому Лису.
— Но не получилось, — добавил Ланской. — Их опередил я, оказавшись не в том месте и не в тот час. Возможно, я спугнул этого самого Лиса.
— Это тебе еще повезло, — кивнул Буров. — Мог ведь и на том свете оказаться. Как видим, Лис этот легко с людьми расправляется — американца отравил, Ермилина убил.
— Значит, Лис не в курсе встречи, — начал вслух рассуждать Иван Павлович. — Но ведь это и не важно.
— Почему?
— Потому что на этого самого Лиса можно выйти через Глухаря. Сейчас самое главное предупредить органы. А они уж и возьмут его.
— Только как вот предупредить? — хмуро спросил Буров. — Мы стоим. Лопасти сломаны. А Нижний — в двух днях ходу, не меньше. Даже если к утру починимся — когда придём? Послезавтра утром? В полдень мы будем только в Балахне, а то и в Сормове.
Иван Павлович похолодел.
— Значит, Глухарь придёт на площадь, а мы будем в сотне вёрст от него.
В каюте повисла тяжёлая тишина.
— Нужно предупредить, — сказал Иван Павлович. — Телеграммой. В Нижний. В портовую милицию, в ОГПУ.
— Телеграммой? — усмехнулся Буров. — С парохода? У нас рация только до ближайшей пристани бьёт. А ближайшая — Кинешма. Да и та в пяти часах ходу, не меньше.
— А если вёслами? — спросил Ланской.
— Вёслами? — капитан посмотрел на него, как на сумасшедшего. — На шлюпке? Да вы представляете, сколько до Кинешмы? Вёрст двадцать, не меньше. Против течения? Да мы к утру не доплывём! А к утру, может, и лопасти починят.
— Тогда надо чинить быстрее, — твёрдо сказал Иван Павлович. — И идти на всех парах.
— А если к утру не починят? — Ланской развёл руками.
— У нас запасные лопасти есть, но крепления — старая история. Их подгонять надо, каждый болт.
— Буров заходил по каюте, заложив руки за спину.
— Будем надеяться, что починят, а там…
— А там — телеграф, — закончил Иван Павлович. — Доберемся до туда — я пошлю телеграмму куда нужно.
— Значит, остаётся одно — чинить колёса, — произнес Буров.
— И молиться, чтобы успеть, — тихо добавил Иван Павлович.
Ланской промолчал.
Иван Павлович уже взялся за дверную ручку, собираясь идти к себе в каюту, как вдруг замер и обернулся.
— Степан Лукич, постойте. А мы ведь самого главного не обсудили.
Буров вопросительно поднял бровь.
— Чего ещё?
— «КОМУЧ не сдается», вот эта вот подпись в конце, — доктор вернулся к столу, тронул пальцем письмо. — Что за КОМУЧ такой? Вы случаем не знаете?
— Знаю, наслышан. Кое-что рассказывали, правда по секрету. КОМУЧ — это Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания. Образовался он в восемнадцатом году, в Самаре. Когда Чехословацкий корпус поднял мятеж и занял город.
— Я слышал про этот мятеж, — кивнул Иван Павлович. — Эшелоны с чехами растянулись по всей Транссибирской магистрали.
— Вот-вот, — Буров достал кисет, но курить не стал, только помял в пальцах. — Так вот. Чехи взяли Самару, и тут же объявились всякие… бывшие депутаты Учредительного собрания, эсеры в основном. Они и сформировали КОМУЧ. Сами себя назвали всероссийским правительством.
— И всерьёз претендовали на власть? — спросил Иван Павлович.
— А как же! — усмехнулся капитан. — У них даже своя армия была — Народная. И золотой запас они захватили. В августе восемнадцатого, когда Казань взяли. Весь золотой запас Российской империи перевезли сначала в Самару, потом в Уфу, а оттуда в Омск, к Колчаку.
— Так они с Колчаком были заодно? — уточнил Ланской.
— Не совсем, — покачал головой Буров. — Сначала враждовали. У них было Временное Сибирское правительство в Омске, а тут КОМУЧ со своей амбицией. Потом, правда, объединились, создали Уфимскую директорию. Но ненадолго. Колчак их разогнал и сам власть взял.
— А сейчас что с ними?
— В упадке, если можно так выразиться, — улыбнулся Буров. — Причин много. Во-первых, крестьяне их невзлюбили. Мобилизация в Народную армию была жестокая — дезертиров расстреливали. Плюс помещикам землю обещали вернуть. Мужикам это, сами понимаете, не понравилось. Во-вторых, рабочие. КОМУЧ вернул старых хозяев на заводы, дисциплину закрутил. В-третьих, сами эсеры между собой грызлись. Ну и чехи их подвели — вышли из борьбы, устали воевать. В общем, к октябрю восемнадцатого КОМУЧ пал. Самару большевики обратно взяли.
— А куда они делись? — спросил Ланской.
— Кто в эмиграцию, кто в подполье ушёл, — Буров пожал плечами. — Видимо, часть и сейчас орудует. Как этот ваш Лис.
— Не мой, — поморщился Иван Павлович. — Общий.
— Так я и говорю, — кивнул капитан. — Значит, письмо от них. Центр — это, скорее всего, кто-то из заграницы. Или из тех, кто в России прячется.
— И они охотятся за советскими специалистами, — добавил доктор. — Убивают тех, кто мог бы помочь нашей промышленности.
— Выходит, так, — Буров тяжело вздохнул. — Американец им поперёк горла встал. Хороший инженер — значит, угроза. Его убрали.
Иван Павлович и Ланской вышли от капитана вместе. Коридор был пуст, керосиновые лампы горели тускло, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Где-то внизу, в машинном отделении, уже стучали молотки — механики взялись за ремонт.
Ланской шёл медленно, заложив руки за спину. Иван Павлович — рядом, погружённый в свои мысли.
— Иван Павлович, — негромко начал Петр Савельевич, не глядя на спутника. — Постой, не спеши так.
Доктор остановился.
— Вы человек умный, проницательный, — произнес Ланской. — И рассудительный, эмоции ставящий не в приоритет.
— Я не понимаю, к чему вы, Петр Савельевич, — осторожно ответил доктор.
— Я к тому, что никому доверять сейчас нельзя. Особенно в таком деле. Особенно когда речь идёт о шпионах, подполье и КОМУЧе. Ситуация вон как повернулась. Мы думали тут какие-то мелкие разборки, а оказалось… да вы и сами поняли, что большая игра.
Иван Павлович покосился на него, но ничего не сказал.
— Письмо, — продолжал Ланской, понизив голос почти до шёпота. — Оно адресовано Лису. Мы гадаем, кто это может быть. Перебираем пассажиров, команду… А что если Лис — это кто-то из тех, кому мы доверяем больше всех?
— Вы о ком? — напрямик спросил доктор.
Ланской остановился, огляделся по сторонам, потом взял Ивана Павловича под локоть и отвёл в нишу, где не было фонарей.
— Послушайте меня внимательно. Я не утверждаю. Я просто рассуждаю вслух. И все это — всего лишь предположение, поэтому прошу отнестись к нему без лишних эмоций. Но… откуда Буров так много знает про КОМУЧ? В мельчайших подробностях. Про Самару, про золотой запас, про Уфимскую директорию. Про то, как крестьяне невзлюбили, как рабочих закрутили. Он же капитан, а не историк. Откуда такие сведения?
— Мог читать, — пожал плечами Иван Павлович. — Газеты, книги. Люди интересуются.
— Люди интересуются, да. Но не до таких подробностей.
Иван Павлович посмотрел на коллегу долгим, тяжёлым взглядом.
— Буров? Вы сами в это верите, Петр Савельевич?
— Я ни во что не верю, — ответил тот устало. — Я просто думаю, размышляю.
Иван Павлович покачал головой.
— Нет, Петр Савельевич. Не убедили вы меня.