Шеф с системой. Пятый вкус (СИ), стр. 40

— Вот так и надо, — сказала Наталья сама себе и кивнула зеркалу. — Не орать или декламировать. Просто говорить о еде так, как я её чувствую.

— Это было красиво, — сказала Марфа тихо.

— Это было правдиво, — поправила Наталья. — А красиво — это завтра посмотрим.

Она повернулась к Глашке.

— Глашка, мне нужно платье. Приличное, но не чопорное. Чтобы и с достоинством, и чтобы можно было руками махать без стеснения. И чтобы рыжий варвар заметил, но не подумал, что я ради него наряжалась.

— Это… сложная задача, барышня, — Глашка моргнула.

— Справишься. Ты умная. И ещё — найди мне где-нибудь нормальной еды до ужина. Не кашу, а мясо. Горячее. Если я завтра буду комментировать, мне надо хотя бы понимать, как пахнет горячее мясо, а не Фроськина варёная курица.

Глашка убежала. Марфа и Ольга переглянулись.

— Наташа, — сказала Ольга задумчиво. — А ты уверена, что это хорошая идея?

— Нет, — честно ответила Наталья. — Но скучная идея — это хуже плохой. А мне так скучно, Оля, что я готова комментировать даже кашу, лишь бы не лежать на этой лавке ещё один день.

— Это аргумент, — согласилась Ольга.

— И потом, — Наталья улыбнулась той самой улыбкой, от которой Глашка обычно начинала креститься. — Когда ещё выпадет шанс стоять на помосте перед сотнями людей и пробовать лучшую еду на Севере?

Она подхватила со стола последний пирожок, откусила и объявила с набитым ртом:

— Завтра, девочки, мы идём на войну.

— Мы? — переспросила Ольга.

— Мы. Вы — группа поддержки.

— Я не подписывалась на группу поддержки, — сказала Ольга.

— Поздно. Ты уже в ней.

Ольга посмотрела на Марфу. Марфа пожала плечами и потянулась за квасом.

— Ну а что, — сказала она. — Лучше, чем сидеть тут и считать трещины на потолке.

— Вот! — Наталья ткнула в неё пирожком. — Вот это дух! Завтра мы покорим этот город!

За окном темнело, и в весеннем небе над Вольным городом загорались первые звёзды. Где-то далеко стучали топоры на стройке ярмарки. Где-то ещё дальше, на кухне трактира «Веверин», рыжий повар готовил еду.

Но завтра всё изменится.

Она была в этом абсолютно уверена.

Городская Управа встретила их стеной запаха и гулом, который было слышно с улицы.

Наталья ожидала увидеть десяток-другой человек, но зал был набит до отказа, и толпа оказалась куда пестрее, чем она думала. Мужики, конечно, тоже были. Но рядом с ними стояли нарядные городские девицы в новых платьях, которые явно пришли не комментировать, а поглазеть на Веверина вблизи. За девицами — несколько молодых дворян в кафтанах, приезжие из столицы и с Юга, с лощёными физиономиями и уверенностью людей, которым с детства говорили, что они прекрасны. И ещё — пара рыночных зазывал, глашатай с бычьей шеей и старый бард с гуслями, который прижимал инструмент к груди и что-то бормотал себе под нос.

— Мамочки, — прошептала Марфа, вцепившись Наталье в локоть. — Тут полгорода.

— Тут полгорода девиц, которые пришли на Веверина пялиться, а не работать, — процедила Наталья, оглядывая конкуренток. — Смотри, вон та, в голубом — она третий раз волосы поправляет. А вон та, у стены — губы кусает, чтобы порозовели. Охотницы, Марфа. Стая охотниц.

— А мы? — невинно спросила Ольга.

— А мы — профессионалы. Не путай.

Они протолкались в первый ряд — три столичные девицы в шелках. Мужики расступались перед ними с таким удивлением, будто в зал вплыли три корабля.

За деревянным ограждением на возвышении стоял широкий стол, а за ним сидели трое. Вершинина и Голицына Наталья узнала. А между ними…

Наталья видела Веверина мельком и издалека раньше, поэтому толком не разглядела. Зато слышала о нём от каждой второй женщины в городе и была готова увидеть что угодно — громилу с бородой до пояса, утончённого красавца, сумасшедшего гения.

Она не была готова к тому, что увидела.

Он сидел в своём белоснежном кителе и разглядывал толпу с выражением спокойного любопытства. Молодой. Рыжие волосы отливали медью в утреннем свете. Широкие плечи, крепкие ухоженные руки, красивое лицо человека, который много работает и мало спит. Не красавец в столичном смысле — ни тонких черт, ни аристократической бледности. Но от него исходила какая-то спокойная сила, поэтому на него хотелось смотреть и не отводить глаз.

— Ой, — тихо сказала Марфа.

— Что — ой?

— Он лучше, чем тётушка писала.

— Марфа, мы сюда не на него пялиться пришли.

— Руки, — сказала Ольга задумчиво. — Какие красивые руки. Сильные, но ухоженные. Для повара из Слободки — неожиданно.

— Девочки! — Наталья стиснула зубы. — Соберитесь!

Перед столом жюри стояла раскалённая жаровня с углями. Рядом на доске лежал кусок говядины.

Веверин встал. Зал притих.

Он взял мясо, положил на решётку, и жаровня ответила яростным шипением. Запах ударил по залу волной. Наталья услышала, как вокруг неё одновременно сглотнули человек тридцать.

— Правила простые, — сказал Веверин, и его негромкий голос перекрыл гудение толпы. — Ваша задача — посмотреть на это мясо и рассказать о нём так, чтобы даже сытый человек захотел за него убить. Кто заставит меня сглотнуть слюну — получит место ведущего, золото и первый ряд на турнире. Начали.

— Первый! — рявкнул Вершинин.

К столу вышел городской глашатай — здоровенный мужик с бычьей шеей. Набрал воздуха и рявкнул так, что с потолка посыпалась побелка:

— СЛУШАЙТЕ ВСЕ! МЯСО ЖАРИТСЯ! КОРКА КОРИЧНЕВАЯ! ПРИХОДИТЕ ЖЕВАТЬ!

Вершинин заткнул уши. Веверин поморщился.

— Громко, — сказал он. — Но мне нужен рассказ, а не набат. Следующий.

Вторым вышел молодой столичный дворянин с завитыми усиками и самоуверенной улыбкой. Он встал у жаровни, заложил руку за спину и начал говорить поставленным бархатным голосом:

— Драгоценные гости! Перед вами — произведение высочайшего кулинарного гения, которое затмевает самые утончённые деликатесы столичных палат и бросает вызов самому понятию вкуса как такового…

— Стоп, — сказал Веверин. — Ты мясо-то хоть раз в жизни жарил?

— Я… нет, но…

— Следующий.

Третьей вышла местная девица в нарядном платье — хорошенькая, румяная, с толстой косой. Она остановилась перед жаровней, покосилась на Веверина из-под ресниц и начала тоненьким голоском:

— Ой, какое мясо красивое, прямо как… как…

Она замолчала, залилась краской и уставилась на Веверина с таким видом, что стало ясно — она пришла сюда не ради мяса.

— Спасибо, — сказал Веверин мягко. — Следующий.

Девица убежала, прижимая ладони к пылающим щекам. Подружки у стены встретили её сочувственным щебетом.

За ней вышел рыночный зазывала и затараторил:

— А вот кому мясца! Свеженькое, горяченькое! Налетай, подешевело!

— Мы не торгуем, — сказал Веверин. — Мы показываем.

— А показывать бесплатно? — уточнил зазывала.

— Следующий.

Потом был старый бард. Он сел на табурет, тронул гусли и запел про богатыря, который зарубил змея и зажарил его на вертеле. Пел красиво, голос у него был приятный…

— Спасибо, — сказал Веверин, и бард обиженно замолк на полуслове. — Красиво, но долго. Мне нужен не певец, а рассказчик.

Потом вышла ещё одна столичная девица — эта говорила красиво, но так холодно и отстранённо, будто зачитывала приговор. За ней — молодой купеческий сын, который явно выучил речь наизусть и забыл её на середине второго предложения. За ним — бойкая торговка с рынка, которая начала хорошо, но через минуту скатилась в рекламу собственных пирожков.

С каждым новым кандидатом Наталья видела, как Веверин угасает. Снаружи он оставался спокойным и вежливым, но что-то в его глазах тускнело, как затухает огонь, в который забыли подбросить дров. Он слушал, кивал, благодарил — и никто, ни один человек из этой толпы, не мог сделать то, что ему было нужно.

Потому что никто не понимал, чего он хочет. Все пытались быть громкими, красивыми, умными или обаятельными. А ему нужно было — настоящее. Наталья это теперь понимала.