Шеф с системой. Пятый вкус (СИ), стр. 39
— Натусик! — завопила она с порога. — Натусик, вставай! Вставай немедленно!
— Я лежу, — ответила Наталья. — И мне хорошо.
— Тебе не будет хорошо! Тебе будет великолепно! Смотри!
Марфа сунула ей под нос мятый листок. Наталья лениво взяла его, поднесла к глазам и начала читать.
«Александр Веверин, хозяин трактира „Веверин“ и ктитор Северной епархии, ищет Голос Арены — человека, который станет ведущим Великого Кулинарного Турнира. Голос Арены будет стоять на помосте рядом с поварами, комментировать каждый этап, рассказывать зрителям о блюдах и держать внимание сотен человек. Награда: место на помосте, доступ ко всем блюдам турнира…»
Наталья перестала читать и медленно села.
— Доступ ко всем блюдам? — переспросила она.
— Ко всем! — Марфа прыгала на месте. — Ко всем блюдам, Натусик! Ты будешь стоять прямо рядом с поварами и пробовать всё!
— Прямо рядом?
— На помосте!
Наталья перечитала листок. Потом ещё раз и подняла глаза на Марфу. На её лице медленно расцветало выражение, которое Глашка за пять лет службы научилась узнавать безошибочно и которого боялась до дрожи в коленках.
Наталья Сергеевна придумала очередную авантюру.
— Марфа, — сказала Наталья голосом, от которого служанка начала тихонько креститься. — Марфа, эта роль создана для меня.
— Я знала, что ты так скажешь! — Марфа захлопала в ладоши.
— Подумай сама! — Наталья вскочила с лавки и начала расхаживать по горнице, загибая пальцы. — Кто в столице ходил на все гастрономические вечера? Я! Кто пробовал кухню всех заморских мастеров, которых привозил князь? Я! Кто может час подряд рассказывать о том, как правильно есть блюдо, и при этом не замолкать ни на секунду?
— Ты, — подтвердила Марфа.
— Именно! — Наталья остановилась посреди комнаты и воздела палец к потолку, к трещине-зайцу. — Пока Анька там точит свои ножи и готовится к битве, я, Наталья Воронцова, стану звездой этого турнира! Сотни человек будут слушать мой голос! Вся держава будет знать моё имя!
— А Анька? — осторожно спросила Марфа.
Наталья замерла с поднятым пальцем.
— Что — Анька?
— Ну… она же готовится воевать с этим Вевериным. А ты пойдёшь к нему работать. Это как бы…
— Это как бы искусство, Марфа! — отрезала Наталья. — Искусство выше войны! Я не воюю, я рассказываю! Это совершенно другое!
Марфа открыла рот, подумала и закрыла. Наталья обладала удивительной способностью делать любую сомнительную идею звучащей абсолютно логично — по крайней мере, до тех пор, пока не наступали последствия.
— Когда отбор? — спросила Наталья, снова разворачивая листок.
— Завтра! В городской Управе! С утра!
— Завтра, — Наталья прищурилась. — Значит, у меня есть вечер и ночь, чтобы подготовиться. Глашка!
Служанка вздрогнула.
— Д-да, барышня?
— Неси мне всю еду, какую найдёшь в этом доме. Всю! Кашу, хлеб, мясо, пироги — всё, что есть! И позови Ольгу!
— Зачем? — пискнула Глашка.
— Буду репетировать!
Глашка перекрестилась и побежала выполнять.
Репетиция началась с катастрофы.
Глашка принесла всё, что нашла на кухне, — миску холодной каши, три пирожка с капустой, кусок варёной курицы, краюху ржаного хлеба и кувшин кваса. Разложила на столе и отступила к стене, готовясь к худшему.
Наталья встала перед столом, расправила плечи, откашлялась и торжественно указала на пирожок.
— О! — произнесла она голосом трагической актрисы. — Посмотрите на этот пирожок! Как величественно вздымается его золотистая корочка! Как трепещет его капустное сердце, мечтая быть надкусанным! Вглядитесь в эти складки теста — каждая из них хранит тайну мастера, который…
— Барышня, — прошептала Глашка от стены. — Это Фроська пекла. Кухарка. Она неграмотная.
— Не перебивай! Где я остановилась? Ах да — тайну мастера! Итак, мастер берёт нож…
Наталья схватила столовый нож и разрезала пирожок. Из него вывалился комок серой капусты и шлёпнулся на стол.
— … и обнажает нежнейшую начинку, которая… которая…
Она посмотрела на комок.
— … которая выглядит как содержимое помойного ведра, — закончила она упавшим голосом. — Ладно, пирожок — плохой пример. Давай курицу.
Наталья схватила куриную ногу, подняла над головой и завыла с таким надрывом, что Глашка присела от страха:
— Узрите! Бывшая владычица курятника, павшая жертвой кулинарного искусства! Её нежнейшее мясо, томлённое в собственном соку, хранит воспоминания о солнечных днях, о зелёной траве, о…
— Барышня, её в котле варили, — пискнула Глашка. — Два часа. Фроська говорит, она жёсткая была, старая.
— Глашка!
— Молчу, молчу!
В дверь заглянула Ольга Шереметева. Томная красавица стояла на пороге и моргала своими выразительными глазами, разглядывая Наталью, которая стояла посреди комнаты с куриной ногой над головой и перемазанным капустой платьем.
— Наташа, — сказала Ольга, — что ты делаешь?
— Репетирую! Заходи, садись, ты будешь моей публикой!
— Я буду твоей публикой, — повторила Ольга тоном человека, которому предложили прыгнуть в колодец, но всё-таки вошла, подобрав юбки, и села на лавку, подальше от стола с едой.
Наталья положила курицу, вытерла руки — Глашка тихо застонала — и начала заново.
— Значит так. Надо говорить не про еду, а про процесс. Вот смотрите — я повар, я жарю мясо.
Она схватила кусок хлеба, швырнула на пустую сковороду, которую Глашка зачем-то принесла вместе с остальным, и начала тыкать в него ложкой.
— Внимание! — завопила она звонким восторженным голосом. — Мастер кладёт мясо на раскалённую жаровню! Слышите этот звук? Это шкворчит судьба! Это поёт будущий ужин! Корочка схватывается, сок рвётся наружу, и вот — вот сейчас — переворот!
Она перевернула хлеб на сковороде и ткнула в него ложкой.
— БАМ! Вторая сторона! Мастер работает как бог — точно, быстро, безжалостно! Мясо стонет от наслаждения!
— Мясо не стонет, — заметила Ольга.
— Это метафора, Оля!
— Это хлеб, Наташа. На холодной сковороде.
Наталья посмотрела на сковороду, а потом на Ольгу.
— Ты абсолютно бесполезная публика, — заявила она.
— Зато честная.
Марфа, которая сидела на подоконнике и грызла украденный со стола пирожок, подняла руку.
— Мне понравилось, — сказала она с набитым ртом. — Особенно про судьбу, которая шкворчит.
— Вот! — Наталья ткнула в неё пальцем. — Вот это отзыв! Спасибо, Марфа!
— Марфа хвалит всё, что громко, — сказала Ольга. — Она и на ярмарке хлопала медведю, который стоял на задних лапах, хотя медведь был дохлый и набитый соломой.
— Он был очень реалистичный! — обиделась Марфа.
Наталья махнула на них рукой и повернулась к зеркалу. Из зеркала на неё смотрела взъерошенная девица с крошками на щеке и безумным блеском в глазах. Платье было измято и заляпано, волосы растрёпаны, на носу — пятно непонятного происхождения.
— Так не пойдёт, — сказала Наталья зеркалу. — Нужен другой подход. Нужно быть… естественной. Искренней. Не играть, а чувствовать.
— Ты только что орала про стонущее мясо, — напомнила Ольга.
— Это был черновик! — Наталья развернулась от зеркала. — Ладно, давайте серьёзно. Завтра я выйду перед Вевериным — перед тем самым рыжим варваром, от которого полгорода сходит с ума, — и мне нужно его поразить. Не криком или стихами, а чем-то настоящим.
— А чем настоящим? — спросила Марфа, дожёвывая пирожок.
Наталья задумалась. Походила по комнате. Покрутила в руках куриную ногу, понюхала, положила обратно.
— Знаете, что мне нравится в еде? — сказала она вдруг тихо, и голос её зазвучал совсем мягко и тепло, без театральных завываний. — Мне нравится момент, когда кусаешь что-то и понимаешь — вот оно. Когда корочка хрустит, а внутри горячее и мягкое. Сок течёт по пальцам, и тебе плевать на этикет, плевать на платье, плевать на всё — ты просто ешь и тебе хорошо. Вот этот момент.
Марфа перестала жевать. Ольга подняла глаза.