Шеф с системой. Пятый вкус (СИ), стр. 41
Мясо на жаровне давно прожарилось, подсохло и превратилось в тёмный жёсткий кусок. Веверин даже не смотрел на него. Сидел, подперев подбородок кулаком, и в его глазах было выражение усталости.
Вершинин посмотрел на него с выражением «я предупреждал». Голицын собирал свитки.
— Ещё кто-нибудь? — спросил Веверин, и в его голосе Наталья услышала то, что заставило её действовать.
В нем сквозила усталость от разочарования. Он придумал что-то, чего ещё не существовало, и не мог найти человека, который увидит то же, что видит он.
Марфа толкнула её локтем.
— Ну⁈ — прошипела она. — Давай! Прямо сейчас!
Наталья стояла и смотрела на Веверина. На его усталое лицо, на потухшую жаровню и стопку перечёркнутых записей перед Голицыным. И чувствовала, как внутри неё поднимается знакомое горячее безрассудство.
— Подождите, — сказала она громко.
Веверин поднял голову.
Наталья перелезла через ограждение — Ольга охнула, Марфа захлопала — и пошла к столу. Шелка шуршали, каблуки стучали по дощатому полу, а толпа за спиной провожала её взглядами.
— Наталья Сергеевна Воронцова, — сказала она, остановившись перед жюри. — Княжеград.
— Столица? — Вершинин прищурился. — Далеко вас занесло.
— Не дальше, чем вас, — Наталья улыбнулась своей лучшей светской улыбкой, и Вершинин хмыкнул — то ли от удивления, то ли от одобрения.
Веверин смотрел на неё, и в его усталых глазах мелькнул вопрос, который можно было бы расшифровать как: Кто ты такая, столичная девица, и что ты забыла на моём отборе?
— Я пришла не одна, — сказала Наталья и обернулась к ограждению. — Марфа! Оля! Идите сюда!
Марфа перебралась через ограждение с грацией медвежонка — зацепилась юбкой, чуть не упала, но удержалась и добежала до Натальи, раскрасневшаяся и сияющая. Ольга просто обошла так, будто делала одолжение всему миру.
— Все трое хотите попробовать? — спросил Веверин.
— Все трое, — подтвердила Наталья.
Веверин переглянулся с Вершининым. Тот пожал плечами — мол, хуже уже не будет. Голицын вообще не поднял головы, он уже давно перестал следить за происходящим и рисовал что-то на свитке.
— Хорошо, — Веверин встал, подошёл к жаровне и положил на решётку свежий кусок мяса. Шипение, дым, запах — и Наталья почувствовала, как у неё мгновенно свело скулы. — Кто первая?
— Я! — Марфа вылетела вперёд.
Она встала перед жаровней, набрала воздуха и начала громко, взахлёб говорить, размахивая руками:
— Это мясо! Прекрасное, восхитительное мясо! Оно жарится и пахнет божественно! Посмотрите, как оно шкворчит! Как пузырится жир! Какой цвет! Какой аромат! Это самое красивое мясо, которое я видела в жизни, и я хочу его съесть прямо сейчас, немедленно, потому что если не съем — умру!
Она выпалила всё это на одном дыхании и замерла, задыхаясь, с горящими щеками.
Веверин смотрел на неё несколько секунд.
— Энергия есть, — сказал он. — Но вы рассказываете про себя, а не про мясо. «Я хочу съесть» — это про вас. А мне нужно, чтобы зритель захотел.
Марфа сникла и отступила, надув губы.
— Следующая, — сказал Веверин.
Ольга выплыла к жаровне. Встала, сложив руки перед собой, и начала говорить ровным, прохладным, идеально поставленным голосом:
— Перед вами — говядина на раскалённой жаровне. Обратите внимание на качество среза, на распределение жировых прожилок, на формирование корочки. Температура обжарки обеспечивает запечатывание…
— Стоп, — сказал Веверин. — Вы читаете лекцию, а не рассказываете.
— А в чём разница? — Ольга приподняла бровь.
— Разница в том, что от лекции хочется уснуть, а от рассказа — есть.
Ольга моргнула, развернулась и ушла обратно к ограждению с видом королевы, которую попросили покинуть собственный тронный зал. Её это не оскорбило — ей было просто всё равно.
Наталья осталась одна.
Она стояла перед жаровней и чувствовала, как на неё смотрит весь зал. Веверин. Вершинин. Голицын. Толпа за ограждением. Марфа с надутыми губами. Ольга с невозмутимым лицом.
И мясо. Мясо, которое шкворчало на решётке, исходило горячим соком и пахло так, что у неё кружилась голова.
Она открыла рот, чтобы произнести заготовленную речь, которую репетировала вчера перед зеркалом, с красивыми словами про «симфонию вкусов» и «танец огня и плоти». Она помнила каждое слово и жест.
До этого злосчастного момента.
Она забыла всё.
Потому что Веверин перевернул мясо.
Лопатка подцепила кусок, он перевернулся на решётке, и Наталья увидела то, от чего у неё вырвался непроизвольный, абсолютно искренний вздох.
Нижняя сторона мяса была идеальной. Тёмно-золотая, с чёткими полосками от решётки, блестящая от жира. Когда она легла на раскалённый металл прозвучал новый взрыв шипения и запах усилился вдвое.
У Натальи сорвало тормоза.
— Ой, мамочки! — вырвалось у неё, и её звонкий, восторженный голос зазвенел на весь зал. — Вы видели⁈ Вы видели, как он его перевернул⁈ Посмотрите на эту корочку! Она же звенит! Прямо вот слышно, как она хрустит, даже отсюда! А сок — сок потёк по краю, видите, вон там, золотистая струйка? Это мясо плачет от счастья, что его так пожарили!
Она подскочила ближе к жаровне, наклонилась, втянула носом воздух и зажмурилась.
— Ох! — выдохнула она. — Дым, и соль, и что-то сладкое — это жир карамелится, да? Он карамелится прямо сейчас, вот эти тёмные полоски — это же не горелое, а сок из мяса, который превратился в… в… я не знаю, во что, но это пахнет так, что я готова прямо тут лечь и умереть!
Она развернулась к залу. Глаза у неё горели.
— А вы чувствуете? — она обращалась к толпе за ограждением, тыкая пальцем в жаровню. — Вы чувствуете этот запах? Вот скажите мне честно — кто из вас сейчас не хочет откусить от этого куска? Кто? Ну? Нет таких! Потому что это невозможно — стоять рядом с этим мясом и не хотеть его сожрать!
Она запрыгала вокруг жаровни.
— А вот тут, смотрите — на самом краешке — видите, как корочка отходит от мякоти? Вот эта щёлочка между коркой и розовым? Там сок! Целое озеро сока! И когда зубы прокусят эту корку — а она хрустнет, вот вам крест, она хрустнет так, что на трибунах услышат, — этот сок хлынет на язык, горячий, солёный, мясной, и всё! Всё, вы пропали! Вы забудете своё имя, забудете, где сидите, забудете всё, потому что в этот момент во всём мире существует только этот кусок мяса и вы!
Она остановилась, тяжело дыша, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами и совершенно сумасшедшей улыбкой.
В зале стояла тишина.
Потом Наталья услышала звук, от которого у неё всё оборвалось в животе.
Голицын сглатывал. Мёртвоглазый Голицын, который просидел весь кастинг с выражением покойника, — сглатывал слюну, глядя на жаровню.
Вершинин сидел с дёргающимся глазом. Его рука машинально потянулась к фляге, замерла на полпути, и он отдёрнул её с выражением человека, которому нужна не настойка, а мясо.
А Веверин…
Веверин стоял у жаровни и смотрел на неё. Лопатка в его руке замерла. Он про неё забыл. Усталость из его глаз исчезла, а вместо неё там было что-то такое, от чего Наталья почувствовала, как у неё подгибаются коленки. Он смотрел на неё так, как повар смотрит на продукт, который искал всю жизнь и наконец нашёл.
Он отложил лопатку.
— Это безумие, — сказал он.
Наталья замерла. Сердце стучало в ушах.
— Полное, абсолютное безумие, — повторил он. И улыбнулся. — Вы наняты.
Наталья завизжала. Бросилась к Веверину и обхватила его обеими руками, прежде чем успела подумать, что делает. Он оказался тёплым, твёрдым, пахнущим дымом и чистой тканью. Наталья прижалась к его кителю на секунду, прежде чем мозг догнал тело и она отпрыгнула, алая до корней волос.
— П-простите, — выдавила она. — Я… увлеклась.
Веверин стоял с выражением человека, которого только что обняло торнадо, и не совсем понимал, жив он или нет. Вершинин за столом давился беззвучным смехом. Голицын впервые за весь день улыбнулся.