Атомщик. 1939 (СИ), стр. 37

— Думаешь, я не мог сдержаться?

— Мог, не мог… Мы же про то, что ты чувствовал, и ты на самом деле благодарен. Очень удивлен и очень рад, что даже без доказательств есть люди, готовые сорваться с места и начать менять мир вокруг себя. Просто чтобы тот стал лучше.

— Ты решила меня поддержать? Что-то сдохло?

— Нет, но я тоже… Удивлена. Возможно, у этого мира на самом деле еще есть шанс.

В институте мы уже хотели было разойтись, когда вспомнили, что нас еще ждут первые партии графита, на основании которых мы будем готовить техзадание для «Светланы». И чем раньше, тем лучше. После волнения на бывшей Дворцовой и не менее важного разговора в машине, резкий уличный ветер пробирал до костей. А ведь уже весна, наступило первое марта. Столько уже сделано, и как будто ничего особо не изменилось.

— Как будем проверять готовность? — спросил Иоффе, тоже ежась под порывами ветра. — Напряжение? Или плотность посчитаем?

В принципе, все логично. Оба метода звучали разумно, а метод с напряжением так и вовсе можно использовать в будущем как основной из-за его скорости. Но в первый раз будет лучше перестраховаться.

— Думаю… — взгляд задержался на немного опередившем нас ЗИСе с оборудованием, — Надежнее всего будет использовать не косвенные, а сразу прямые методы проверки.

— Облучим нейтронами и посчитаем, — понял Иоффе. — Можно. Приборы все равно за вами до обеда.

На этот раз мы не стали городить никакого колхоза. Излучатель вернулся в свою лабораторию, и мы уже туда притащили оба образца из вакуумных печек. Как притащили: Иоффе позвонил из лаборатории Арцимовичу, и тот все организовал. Обе стокилограммовые колонны графита доставили на себе четыре студента: как раз те самые ребята, что и сопровождали плавку. Во главе одной группы сверкал глазами из-за постоянно запотевающих очков незнакомый парень с ранней лысиной. А во главе второй тащился обычно бодрый крепыш Покровский. И можно было бы списать его легкую потерянность на бессонную ночь, но я не забыл про предупреждение Ирки.

— Можете остаться посмотреть, — сказал я носильщикам, и попытавшийся быстро исчезнуть Покровский был вынужден задержаться вместе с остальными.

Подозрения перешли в уверенность. Что ж, а ведь если подумать, то его старания лишь на практике докажут мою теорию о вреде борных и железных примесей в графите. Я улыбнулся, и Иоффе это заметил. Вот же опытный лис.

— Все нормально, Антонов? — в ЛФТИ он снова, как и раньше, начал называть меня просто по фамилии.

— Просто… Подумал, что сейчас мы на практике докажем одну из теорий, лежащих в основе проекта. Может быть, для этого все максимально подробно задокументируем? Имена участников, все параметры проверки.

Иоффе кивнул, Покровский вздрогнул, на этот раз уже явственно, но меня уже было не остановить. Отправил очкастого за новым лабораторным журналом, и, пока источник возвращали на его место и прогревали лампы усилителя, он как раз успел перенести туда все данные за ночную плавку.

— Что дальше? — студенты из лаборатории посмотрели на Иоффе, а тот кивнул на меня.

— Сегодня командует Антонов.

Встревоженных взглядов в комнате стало в несколько раз больше, но так было даже проще. Пусть тоже прогревают — только не лампы, а мозги.

— Ставить образец? — Покровский собрался и посмотрел на меня. Кажется, у него получилось убедить себя, что если за дело взялся не профессор, а я, то и боятся ему нечего. Наивный.

— Нет, сначала нам нужно дополнить оборудование и откалибровать процесс, — и я, прикинув размеры, попросил отлить для нашего источника парафиновый блок.

— А зачем это? — очкарик повернулся к Иоффе, но тот снова кивнул на меня. Даже интересно: проверяет, как я командую, или же еще сам не догадался. Хотя не буду так уж себе льстить.

— Что ж, давайте разбираться и заодно фиксировать, — я кивнул студенту на журнал. — Итак, наш источник формирует поток нейтронов с энергией где-то в 4–5 мегаэлектронвольт. При этом камера ионизации будет фиксировать только тепловые нейтроны с гораздо меньшей энергией. И как нам решить это противоречие? Только замедлить изначальный поток, что мы и сделаем с помощью парафина. Для промышленного использования он нам не подойдет из-за слишком низкой температуры плавления, но вот для эксперимента, так будет быстрее всего.

В итоге дело затянулось: пока отлили блок, пока просверлили в нем канал для потока нейтронов… Конструкция получилась: с одной стороны еще закрытый излучатель, потом туннель внутри парафинового блока, потом наш кусок графита и за всеми ними газовая камера, которая будет фиксировать любые частицы, что пройдут через этот каскад.

— Теперь все разбираем, — махнул я рукой под общий вздох.

Разобрали, открыли источник, зафиксировали общий фон в 0,5 деления нашего гальванометра. Следующий шаг — вернули парафиновый замедлитель.

— Значение выросло до 47 делений, — очкарик нервно засопел, записывая изменения результатов.

— Удивительно, конечно, — донесся голос кого-то из студентов, — Просто парафин добавили, и такая разница.

— Тихо, — шикнул на них Иоффе, и мы продолжили.

Установили в схему первый графитный блок, выждали для надежности около минуты и зафиксировали новые данные. Сорок два деления. Сорок два от сорока семи — степень прохождения нейтронов выходила около восьмидесяти девяти процентов. Не так чисто, как хотелось бы, но с этим точно можно было работать. Я даже мысленно начал пересчитывать конфигурацию реактора под новые значения, но быстро оборвал себя… Еще успеем.

— Ставим второй блок, — я отдал следующую команду.

Еще минута ожидания, новые измерения, и очкарик снова озвучил результаты.

— Значение… — его голос дрогнул. — Пятнадцать делений.

Впрочем, мы и сами все видели.

— Что это значит? — снова раздались шушуканья в стороне.

— Графит бракованный?

— Или это Антонов какую-то чушь придумал?

— Точно Антонов…

— Тихо! — на этот раз я утихомирил всех без вмешательства Иоффе. — Сейчас перепроверим оба результата, потом для подтверждения наших выводов отдадим непрошедший испытания образец на спектральный и химический анализ. Проверим, сколько и чего там осталось, что мешает процессу.

— А почему ты так уверен, что все не так именно с графитом, а не с тобой? — запальчиво спросил Покровский. Поддержка других студентов и моя сомнительная репутация словно придали ему сил.

— Анализы это и покажут, — я пожал плечами. — Впрочем, кое-что мы можем сделать уже сейчас. Принесите чистый графит.

В лаборатории повисло тревожное молчание, но, пока мы заново измеряли и записывали показания по результатам выплавки, с первого этажа как раз успели притащить кусок графита, еще не прошедшего ни дробилку, ни хлорирование.

— Вот будет смешно, если что-то пойдет не так, — хохотнула шиза.

Я даже не посчитал нужным отвечать. Дождь падает на землю, в графите есть бор, бор тормозит нейтроны.

— Результат… — все сделали шаг вперед, чтобы лично увидеть показания гальванометра, но я все равно огласил его вслух. — Пять делений. Итого предварительно будем считать второй образец очищенным, но не до конца.

— Как будут результаты по анализам, внести в журнал и мне на подпись, — подвел итог Иоффе, а потом остановил тяжелый взгляд на Покровском. — Будем разбираться, что же пошло не так и кто в этом виноват.

Глава 17

Андрей Покровский впервые с того раза, как их часть построили перед приехавшим на смотр самим Ворошиловым, покрылся потом. И ведь он сначала старался не вмешиваться в борьбу с Антоновым. Поддерживал Кудрявого и всех, кто возвращал наглому сынку нквдшника все то, что тот творил целых три года, но сам держал дистанцию. Считал, что это выше него. А вчера не удержался. Кудрявый так расписал успехи Антонова, как тот, несмотря на падение семьи, продолжает втираться к людям в доверие и подставляет уже их. И этого Покровский уже стерпеть не смог. Ради Иоффе, ради института, ради своего отца, которого только он и убедил не брать дополнительные смены в метро…