Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ), стр. 42

— А теперь турнирная магия, — я убавил огонь и бросил в сковороду кусок сливочного масла, раздавленный зубчик чеснока и веточку чабреца. Сливочное масло мгновенно вспенилось, запузырилось, меняя цвет на золотисто-ореховый.

Кухня наполнилась таким сумасшедшим ароматом, что Макар невольно сглотнул.

Я наклонил сковороду на себя. Масло собралось в лужицу у края. Затем взял ложку и начал быстро зачерпывать кипящее масло, поливая им рыбу сверху.

— Техника называется «арозе», — пояснил я, не прекращая ритмично поливать филе. — Снизу рыба жарится на сковороде, а сверху готовится от кипящего масла. Мы её вообще не переворачиваем. Кожа жарится до хруста, а мясо пропитывается чесноком и чабрецом, оставаясь нежнейшим.

Через минуту я снял филе и выложил на тарелку.

Кожа была золотой. Я провёл по ней ножом — раздался сухой, аппетитный хруст.

— Пробуй.

Макар отломил кусок. Мясо внутри было белым, влажным и распадалось на идеальные слои. Он положил его в рот, пожевал и потрясённо выдохнул:

— Охренеть…

— Это уровень столицы, — сказал я. — Теперь твоя очередь. Второе филе.

Макар подошёл к плите. Он был собран. Правильно просушил рыбу, правильно положил от себя, прижал лопаткой. Всё шло гладко, пока дело не дошло до сливочного масла.

Он бросил кусок, кинул чеснок, но забыл убрать сковороду с большого огня.

Масло вспенилось и через пять секунд начало стремительно чернеть, сгорая на раскалённом железе. Чеснок обуглился. Едкий дым ударил в нос.

— Сгорело! — Макар чертыхнулся, дёргая сковороду.

— В мусорку, — спокойно сказал я. — Масло сгорело — рыба будет горчить. В высокой кухне за такое бьют по рукам. Моем сковороду. Доставай следующего судака.

Макар был зол на себя, и это хорошо. Злость помогает учиться. Он быстро разделал вторую рыбу, вытащил все кости до единой, сделал насечки.

В этот раз он был предельно внимателен.

Положил рыбу. Дождался корочки. Резко сдвинул сковороду с самого сильного огня. Бросил сливочное масло и чеснок. Масло зашипело, но осталось золотистым.

Макар наклонил сковороду и начал ритмично работать ложкой, поливая филе ароматной пеной. Движения у него были пока не такие плавные, как у меня, но он чётко понимал, что делает.

Готовое филе он выложил рыбу на тарелку. Провёл ножом по коже — хрустит. Разломил — мясо истекает соком.

Макар попробовал. Широко ухмыльнулся, глядя на меня.

— Получилось.

— Хорошо, — я кивнул. — Теперь будешь делать это каждый день. Пока не сможешь контролировать температуру масла с закрытыми глазами, под крики толпы, когда нервы звенят и время горит.

Макар посмотрел на сковороду, потом на меня.

— Сделаю, — ответил он. — Не сомневайся, Саш. Завтра покажешь что-нибудь новенькое?

— Обязательно, — я потрепал мальчишку по голове, и тот зажмурился как кот.

Ближе к обеду на кухню заглянул Михаил Игнатьевич.

Старик стоял в дверях, опираясь на трость, и щурился с довольным видом кота, который только что добрался до сметаны.

— Занят? — спросил он.

— Заходи, — я отложил нож и вытер руки полотенцем. — Горячего?

— Не откажусь.

Он прошёл к столу и сел, кряхтя и потирая колено. Варя тут же поставила перед ним кружку горячего сбитня и тарелку с пирожками.

— Благодарствую, деточка, — Михаил Игнатьевич отхлебнул и прикрыл глаза. — Хорошо у тебя, Сашка. Тепло, сытно. Не то что в управе — там сквозняки и писцы ноют с утра до ночи.

Я сел напротив и ждал, потому что Михаил Игнатьевич просто так не заходил.

Старик отставил кружку и посмотрел на меня.

— Ну, Сашка… Задал ты жару.

— В смысле?

— В прямом, — он хмыкнул. — Утром ко мне Белозёров заходил.

Я поднял бровь.

— Белозёров? К тебе?

— Ко мне, — Михаил Игнатьевич кивнул. — Сам удивился. Явился как к старому другу. Паскудёныш.

— И что хотел?

— Поговорить, — старик взял пирожок и откусил. — Он всё понимает, Сашка. Догадывается, что гильдия его слила. Под ним изба горит, а тушить нечем.

Он прожевал и продолжил.

— Умный мужик, хоть и сволочь. Пришёл спокойно, сел, отвару попросил. Говорит — мне нужна встреча с Вевериным. Напрямую идти не могу, он меня на порог не пустит. Ты, Михаил Игнатьевич, человек уважаемый, посредником сможешь побыть?

Я усмехнулся. Белозёров действовал грамотно. Понял, что ко мне напрямую соваться нельзя, и нашёл обходной путь.

— И что ты ему сказал?

— Сказал, что передам, — Михаил Игнатьевич развёл руками. — Не моё дело решать за тебя. Вот, передаю.

Ещё недавно Белозёров травил меня как собаку. Он хотел раздавить меня, выкинуть из города, уничтожить, а теперь просит о встрече. Жареным запахло и он тут как тут.

Ну, Еремей Захарович, дорого же тебе встанет этот разговор. Очень дорого.

— Что думаешь? — спросил Михаил Игнатьевич.

Я улыбнулся.

— Думаю, что послушать можно, — сказал я. — Пусть приходит. Посмотрим, что скажет.

Старик кивнул.

— Разумно. Когда?

— Завтра, после обеда. К тебе в управу.

Михаил Игнатьевич допил сбитень и поднялся.

— Передам, — сказал он. — Только будь осторожен, Сашка. Белозёров — змея. Даже когда ползает на брюхе, может укусить.

— Знаю.

Старик хмыкнул и пошёл к двери. На пороге остановился.

— Интересные времена настали, — сказал он, не оборачиваясь. — Посадник к тебе на поклон идёт.

— Времена меняются.

— Это да, — Михаил Игнатьевич повернулся и улыбнулся. — Это да. Завтра повеселимся.

Он махнул рукой и вышел.

Я проводил его взглядом.

Посмотрим, Еремей Захарович, что ты завтра нам споёшь.

Глава 20

Анна проснулась с первыми лучами солнца.

Комната была роскошной — резная кровать с пологом, шёлковые простыни, серебряный кувшин для умывания на столике у окна. Князь расстарался для лучшего мастера двора и снял номер в самом дорогом постоялом дворе Вольного города.

Анне было на это плевать. Её заботило только дело.

Она откинула полог, встала и прошла к окну. За стеклом просыпался чужой город. Где-то там, в районе под названием Слободка, жил человек, ради которого она проделала этот путь.

Александр Веверин.

Веверин, Веверин, Веверин. Это имя преследовало её с самого приезда. Вчера вечером служанки, готовившие ей ванну, болтали о рыжем поваре из Слободки. Утром горничная, принёсшая завтрак, рассказывала о его чудесных пирожках. Даже конюх, который принял её лошадь, успел ввернуть что-то про «доставку горячей еды прямо к дому».

Весь город говорил о нём. Восхищался им. Ждал турнира, чтобы посмотреть на своего героя.

Анну это бесило.

Она умылась ледяной водой, оделась в дорожное платье и достала из сундука кожаную скрутку с ножами. Проверила, свернула скрутку, спрятала под плащ и вышла.

На улице было холодно и сыро. Анна шла к резиденции Князя, стараясь держаться середины улицы, чтобы не словить за шиворот струю талой воды.

Она срезала путь через торговую площадь, когда из переулка вылетел мальчишка и едва не сбил её с ног.

— Ой! — пацан отскочил, прижимая к груди деревянный короб. — Простите, госпожа!

Анна хотела пройти мимо, но остановилась. От короба шёл одуряющий запах, от которого рот наполнялся слюной. Пахло горячим хлебом, мясом, специями.

— Что это? — спросила она.

Мальчишка заулыбался. Ему было лет двенадцать — веснушчатый, курносый, в чистом кафтане и добротных сапогах. Глаза мальца сияли.

— Доставка, госпожа! Из трактира «Веверин». Несу заказ купцу Ермолаеву на Сретенную улицу.

— Доставка?

— Ага! — пацан кивнул с гордостью. — Александр Владимирович придумал. Люди заказывают еду, а мы бегаем по городу и приносим. Удобно же!

Анна разглядывала его с удивлением. Мальчишка был сытый, румяный, довольный жизнью.

— И много вас таких?

— Бегунков-то? — он почесал нос. — Человек тридцать. Может, больше. Александр Владимирович всех берёт, кто работать хочет. Платит честно каждый день. И кормит ещё!