Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 50

— Работа у нас нервная. Бывает очередь, все устали, кто-то начинает скандалить. Как вы действуете в конфликтной ситуации?

Любовь Степановна посмотрела на неё с мягким удивлением.

— Та какие скандалы, сыночек, — сказала она, отчего-то адресуясь ко мне, и спорить с «сыночком» не хотелось совершенно. — Люди ж хорошие. Устали просто. С ними по-доброму надо. Я по-доброму скажу, и всё, и тихонько сидят.

Сказано это было мягко. Ласково даже. И по моей спине прошёл короткий холодок. Я знал этот тон по прошлой жизни, по лучшим из заведующих, им не просят, им констатируют устройство мира, и мир, как правило, не спорит.

Ксюша ничего не заметила и поставила галочку.

— Так, теперь важное. У нас специфика, животные. В том числе крупные, аномальные, всякие. Вы как к этому относитесь? Не боитесь?

— Зверей? — Любовь Степановна всплеснула платочком. — Та господь с тобой, деточка. У нас в поликлинике и не такие сидели. К нам дед Капустин ходил, царство ему небесное, здоровый был дед, так он с гусем ходил. Везде. Гусь у него был заместо семьи, нервный такой гусь, серый. В очереди щипался, у лора со стола ложечки эти блестящие воровал. Девочки визжали, санитарка шваброй махала. А я ему один раз в глаза посмотрела, гусю, и говорю: Гоша. Сядь. И шо ты думаешь? Сел. И потом всегда возле моего окошка сидел, деда ждал, меня охранял. Так шо звери, это ж даже лучше, чем люди, деточка. Звери понимают с первого раза.

Байка была рассказана в лицах, с гусиным шипением в нужном месте, и подсобка, включая меня, прослушала её с удовольствием. Отдельным пунктом я отметил себе финальную фразу и то, как она была произнесена. Гусю хватило одного взгляда. Запомним, Гоша.

Ксюша дошла до конца списка, и я увидел по её лицу, сейчас будет каверза. Свой коронный вопрос она готовила отдельно и заметно им гордилась.

— Последний вопрос. Представьте, приходит клиент, утверждает, что записан на сейчас. В журнале его нет. За ним очередь из пяти человек, все по записи, а клиент повышает голос и требует принять немедленно, потому что у зверя, с его слов, всё серьёзно. Ваши действия?

Вопрос был хороший, с двойным дном, в нём конфликт, ошибка записи, чужая паника и медицинская сортировка сплелись в один узел. Я бы сам такой задал.

Любовь Степановна даже платочек комкать перестала.

— Та шо тут представлять, деточка, это ж вторник любой. Значит, смотрим. Сначала на зверя гляну, если ему правда худо, то какая уже запись, зову врача, остальным по-доброму объясню, люди ж с животными пришли, они понимают, что такое «худо». А если зверь сидит огурцом, а худо только хозяину его нервам, то я хозяина тихонько в сторонку, водички налью, журнальчик дам, скажу, сейчас всё выясним, найдём вас, не переживайте. И пока он водичку пьёт, запись подниму, может, он на завтра записан, может, девочка до меня ошиблась, всяко бывает. Найду, куда его поставить, шоб и очередь не обидеть. Ну и всё.

Она развела руками, обозначая исчерпанность темы, и вернула платочек на колени.

Каверза, любовно выстроенная Ксюшей, была пройдена насквозь, причём в правильном порядке, зверь прежде всего, бумага в самом конце. Судя по лицу Ксюши, она и сама не до конца поняла, что сейчас произошло, но пометку поставила размашистую.

Я сидел, молчал, как обещал, и усмехался про себя. Знаю я этот тип людей. В каждой большой системе, где мне доводилось служить, на самом нижнем этаже обязательно сидел такой вот тихий человек с платочком.

И держалось на этом человеке больше, чем на половине приказов главврача. Спектакль передо мной разыгрывали блестящий, с полной самоотдачей, и антракта я решил не объявлять.

Ксюша сложила листы, выпрямилась и посмотрела на меня. Во взгляде был вопрос.

Я кивнул. Один раз, без комментариев, решение её, я обещал.

Ксюша просияла, обернулась к кандидатке и произнесла с торжественностью, которую репетировала, подозреваю, со вчерашнего вечера:

— Любовь Степановна. Мы приглашаем вас на испытательный срок. Выход завтра, к восьми. Оформление по всем правилам, белая зарплата, график обсудим.

— Ой, та спасибо ж вам, — Любовь Степановна поднялась, и платочек прижался к груди. — Спасибо, добрые люди. Не подведу. Я работу люблю, вы не смотрите, шо я тихая.

Она попрощалась с Ксюшей за руку, мне поклонилась по-старинному, кивком, собрала свою сумку-саквояж и пошла к выходу через приёмную.

И вот тут, у самой двери, произошло то, ради чего я досидел до конца.

На мгновение, не больше, Любовь Степановна приостановилась и окинула взглядом приемную. Одним.

Цепким, жёстким, инвентаризационным взглядом хозяйки, принимающей запущенное хозяйство, стойка, углы, журнал, стул с расшатанной ножкой, стопка карточек, положенная криво. Взгляд прошёлся по всему этому, всё посчитал, всё запомнил и вынес какой-то внутренний вердикт.

После чего Любовь Степановна снова стала одуванчиком, поправила платочек и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь.

— Какая женщина! — выдохнула Ксюша, когда колокольчик отзвенел. — Михаил Алексеевич, вы видели? Душевная, спокойная, опыт четырнадцать лет! Она нас всех в порядок приведёт, но по-доброму! Я же правильно решила, да? Скажите, что правильно!

— Правильно, — сказал я совершенно искренне. — Выбор отличный. Поздравляю с первым закрытым наймом, администратор Мельникова. Сработано чисто, список толковый, кейс грамотный, решение по существу.

Ксюша зарделась и унеслась к стойке заносить в график на завтра, а я остался сидеть с чаем и с ехидной мыслью, которую решил не озвучивать.

Завтра этот одуванчик выйдет на смену, осмотрится, повяжет платочек потуже, и к среде мы узнаем, что именно расцветает из таких одуванчиков на плодородной почве. Что-то с корневой системой на всю регистратуру и с шипами по периметру, я полагал. Ксюшино лицо в этот момент я собирался рассмотреть отдельно и не спеша.

Сюрпризы, запланированные на завтра, дело редкое и приятное. Рабочий четверг покатился дальше на этой позитивной ноте.

Ближе к полудню на приём принесли ежа в дуршлаге.

Дуршлаг был эмалированный, с ручкой, ёж в нём лежал идеально свёрнутым шаром, а принесла всю конструкцию сухонькая бабушка в панаме, отрекомендовавшая пациента Кузьмой.

— Третий день не разворачивается, — доложила она. — Ни на молочко, ни на жука. Соседка говорит, помер, а он фыркает. Помершие не фыркают, я считаю.

Диагностика заняла минуту. Браслет показал эфирного ежа первого уровня в добром здравии, а ладони, положенные на колючий шар, доложили остальное: зверь был зажат в спазм, сплошной, от носа до хвоста, как кулак, который забыли разжать.

«…гремит… там снаружи гремит… тут темно и не гремит…»

— У вас дома шумно последние дни? — спросил я бабушку.

— Та не у меня, у соседей сверху! Стены долбят с понедельника, окаянные, у самой голова дуршлагом…

Она осеклась и посмотрела на посуду в своих руках. Я тактично промолчал.

Лечение свелось к рукам и терпению: тепло ладоней, ровный фон уверенности в загривок, две минуты тишины. Шар дрогнул, развернул сначала нос, следом всё остальное и оказался упитанным ежом с выражением глубокой обиды на мироздание.

— До конца ремонта переселите его в ванную, там тише, — сказал я. — Миска воды, тряпка в углу, и не трогать. Развернётся насовсем.

Шестьсот рублей за осмотр бабушка отсчитывала с уважением, а Кузьму унесла, накрыв дуршлаг панамой. От греха.

Ну а после обеда позитивная нота получила оркестровую партию.

К крыльцу, заняв половину улицы, подьехал чёрный автомобиль, такой, у которого дверь открывает отдельный человек. Отдельный человек дверь открыл, и в клинику вошёл клиент, о котором Ксюша успела шепнуть только «ой».

Клиент был в шёлковом шарфе при тридцатиградусной жаре, в очках с жёлтыми стёклами и с переноской из белой кожи в обеих руках. Переноску он нёс перед собой бережно.

— Мне сказали, только к вам, — объявил он с порога вместо приветствия. — Давид Маркович сказал, в городе есть один человек, и это вы. У меня горе.