Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 51
Горе размещалось в переноске и было предъявлено на смотровом столе, эфирный фенёк. Существо размером с котёнка, ушастое до анатомического неправдоподобия, с искристой дымкой вдоль палевого хребта. Породу я знал по справочникам, редкость коллекционного класса, счёт таких зверей в стране шёл на десятки.
— Он чихает, — трагически сообщил клиент. — Матовым.
Я попросил уточнить. Клиент уточнил, и картина сложилась следующая, фенёк этой линии чихает бриллиантовой пылью. Ядро зверя на выдохе кристаллизует эфир в облачко микроскопических алмазных искр, ювелирной ценности ноль, зато эффект на приёмах, по словам владельца, невыносимый. Три дня назад фенёк стал чихать тускло. Матово. Без искры. Владелец обошёл двух специалистов, у обоих зверь бился в истерике, осмотреть его не смогли, и Давид Маркович дал мой адрес.
— Посмотрим, — сказал я и протянул к переноске руки, раскрытыми ладонями вверх.
Фенёк смотрел на меня философскими глазами. Эмпатия донесла ровный, чуть обиженный фон.
«…щекочет… в носу щекочет… блестящее моё — где?..»
Обижался он, судя по всему, на собственный нос. Я осторожно взял зверя, положил на бок, придержал голову, он позволил, потому что мои руки к тому моменту уже сказали ему всё необходимое. Отоскоп с носовой воронкой, свет, наклон. В правом носовом ходе, в трёх миллиметрах от входа, сидело инородное тело с гранёной поверхностью.
— У вас дома есть стразы? — спросил я, не отрываясь от воронки.
— У меня дома всё есть, — с достоинством ответил клиент и осёкся. — Погодите. Костюм для выставки… Он его грыз! Я думал, он его просто грыз!
Дальнейшее заняло несколько минут, из которых три ушли на то, чтобы Ксюша подала изогнутый москит и лоток, а зверь получил от меня в загривок порцию уверенного спокойствия. Сам страз вышел с первой попытки, плавно и лёг в лоток со стеклянным щелчком.
Фенёк сел, потряс ушами, посмотрел на всех присутствующих по очереди и чихнул.
Крошечное облачко вспыхнуло над смотровым столом, искрящееся всеми цветами сразу, повисело немного и осело.
Клиент плакал. Не фигурально, он снял жёлтые очки, промокнул глаза концом шёлкового шарфа и объявил, что впервые за три дня дышит полной грудью.
Пятикратный тариф.
Сколько там… двадцать пять? Прекрасно. И вот это, — десять тысяч легло сверху, — от Маркиза лично. За возвращённый блеск.
Маркиз в переноске чихнул ещё раз, бриллиантово, на прощание и они ушли.
День шёл так, что хотелось постучать по дереву. Репутация работала на нас, деньги шли, за стеной у Алишера гудела чистовая отделка, и даже Смолина, кажется, начала здороваться на полтона теплее. Ни туч, ни звонков с неизвестных номеров. Я мысленно постучал по дереву дважды.
Ближе к пяти в приёмную зашёл Алишер, через проём будущего перехода, отряхнув пыль ещё на той стороне.
— Михаил Алексеевич. Есть минута? Докладываю, чистовую закончим со дня на день. Хочешь, посмотри, пока светло.
Я хотел.
Новое крыло встретило нас запахом свежей краски и той особенной гулкостью, какая бывает у помещений, ещё не заставленных жизнью. Стены стояли ровно, выкрашенные в спокойный светлый тон, потолочные панели давали бестеневой рассеянный свет, и пол, шершавый, тёплого серого цвета, тот самый, из-за которого Алишер развернул фуру, лежал без единого перепада.
— Тут вторая смотровая, — Алишер вёл рукой по воздуху. — Тут твоя лаборатория, розетки силовые, вытяжка. А тут…
Он открыл дверь в дальнее помещение и посторонился.
Я вошёл и остановился посреди будущей операционной.
До этого дня она существовала в виде чертежа и статьи расходов. Теперь вокруг меня стояли четыре стены, размеченные под монтаж. С выводами под бестеневую лампу по центру потолка и с местом под стол, которое я узнал сразу.
Потому что сам отмечал его крестом на бетоне три месяца назад. Помещение было выстроено под мою руку. Я стоял в его середине и впервые видел свою операционную наяву, в масштабе один к одному.
В прошлой жизни у меня были операционные лучше, оснащённее, с ламинарными потоками воздуха. Ни одна из них не была моей.
— Нравится? — спросил Алишер, выждав сколько положено.
— Слов нет, — честно сказал я.
— Это хорошо, когда слов нет, — кивнул он. — Когда слов много, значит, что-то криво.
Алишер разлил из термоса чай, тёмный, с чабрецом, в два железных подстаканника. Пили стоя, среди штабелей плитки, и разговаривали мало. Про силовую, которую уже протянули, про даты, про то, что фуру со скользкой плиткой поставщик принял назад без скандала.
Финальный расчёт за этап я перевёл ему тут же, с телефона, копейка в копейку по смете, и Алишер, дождавшись уведомления, спрятал телефон и вытащил из бытовки пакет.
— Магарыч, — сказал он. — За те два дня задержки. Чурчхела, орех грецкий, жена вязала. Не спорь, так положено.
Мы пожали руки. Рукопожатие это стоило любого акта приёмки.
К семи вечера приём выдохся. Последней записью дня у Смолиной значилась перевязка, в смотровой шуршало и звякало, а мы с Ксюшей устроились за стойкой, наступил тот самый вечерний час затишья, который мы в последнее время повадились тратить на строительство будущего.
— Значит, смотрите, — Ксюша листала список, составленный с её всегдашней основательностью. — Завтра-послезавтра приходит транспорт от Давида Марковича, привезут остальные лоты, лабораторный комплект, одиннадцать мест, и центрифугу отдельно. Ставить пока некуда, чистовая не сдана, значит, складируем в малом зале, я место разметила. Наркозник Кирилл принял по описи, всё сошлось, четырнадцать мест, комплектация полная, он акт подписал и лично коробки перемотал скотчем ещё раз, я видела.
— Узнаю почерк.
— Теперь докупка, — Ксюша перешла на следующий лист. — Стеллажи в лабораторию, четыре штуки по шесть восемьсот. Смотровая кушетка, двенадцать. Шкаф медицинский под замок, восемь пятьсот. Стулья, лампы настольные, мелочь всякая, я посчитала, пятьдесят четыре тысячи всё вместе, если брать без фанатизма.
— Бери без фанатизма. Фанатизм у нас уже потрачен на плитку.
Ксюша фыркнула и застучала по клавиатуре, перенося цифры в свой файл. Я смотрел на её списки, на разметку малого зала, на строчку «операционная, монтаж», и мысли мои сами собой ушли туда, за стену.
Ленинградские микрозонды лежали у меня в ящике стола, завёрнутые в тот же вытертый бархат, в котором приехали с аукциона. Я мысленно их вынул, разложил на будущем инструментальном столике, справа от стола, под правую руку, и примерил первый зонд к воображаемому каналу.
Инструмент лёг как влитой. Всё сходилось, крыло, штат, оборудование, очередь за дверью, тётя с платочком.
Складывалось. Слишком хорошо складывалось, без зазоров, и старик внутри меня, переживший достаточно пятилеток, поднял голову и негромко напомнил, что именно так, без зазоров, обычно выглядит затишье перед бурей.
Я отмахнулся. Зря.
Я был в стационаре, когда в закрытую дверь постучали. Ксюша пошла открывать, глянула через стекло и вернулась быстрым шагом, с лицом, с которого разом стёрлись все списки.
— Михаил Алексеевич, — сказала она вполголоса. — Там к вам… с проверкой, говорят. Это она.
Уточнять, кто «она», не потребовалось. За матовым стеклом двери стоял силуэт, знакомый мне по одному из самых нервных вечеров моей жизни, прямой, сухой, с папкой под локтем. Антонина Викторовна Комарова, ГосВетНадзор, собственной персоной.
В приёмной стоял общий столбняк, со стеклянными глазами.
Потом я поднялся, и столбняк кончился.
— Режим тишины, — сказал я негромко, и меня услышали все, кому положено. — Полный. Работаем, как учились. Саня, стеллаж. Ксюша, плёнку. Кирилл, ты принимаете гостью через минуту, тяните.
Клиника пришла в движение бесшумно.
Феликс снялся с жёрдочки первым и спланировал к двери стационара, не издав ни звука. У фальшстены, пока Саня отпирал дверцу «кладовки», комендант обернулся, оглядел приёмную и произнёс с достоинством кадрового военного: