Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 49

«Шумно мелкого крутят! Мелкий сам виноват, кто его за язык тянул!»

Я дал науке ещё некоторое время, после чего громко откашлялся:

— Кхм-кхм.

Смолина замерла. Посмотрела на свои руки, в руках висел Паскаль, вытянувшийся всем телом и вцепившийся в её рукав всеми доступными конечностями. Осознание того, что она творила последнюю минуту, проступало на её лице вместе с румянцем.

Она аккуратно поставила Паскаля обратно на платформу. Поправила на нём взъерошенный гребень, пригладила его один раз по голове почти виновато. Выпрямилась. Одёрнула халат. И произнесла полностью восстановленным тоном:

— Умеете удивлять, Михаил Алексеевич.

После чего развернулась и вышла из стационара с прямой спиной, и планшет снова сидел у неё под локтем как влитой. Команда, помедлив, потянулась следом, Саня на выходе оглянулся на Паскаля с выражением глубокого сочувствия.

Я задержался. Паскаль сидел на платформе, вцепившись в край, гребень дыбом, и цвет его гулял от зелёного к серому и обратно, не в силах определиться.

— Шеф, — сказал он трагическим шёпотом. — Что это было? Меня за хвост! Меня в рот смотрели! Без анестезии!

— Не боись, — я почесал ему загривок. — Это было признание твоей уникальности. Просто в её исполнении. Привыкай, она теперь наша.

— Пусть признаёт словами! На расстоянии!

Я выдал ему сверчка за храбрость и уже шёл к двери, когда со стеллажа, дождавшись полной тишины и лично убедившись, что в стационаре нет посторонних, свесился Феликс.

— Товарищ главврач, — прошипел он конспиративным шёпотом, и в круглых глазах его стоял настоящий ужас, без всякой риторики. — Ни за что. Слышите? Ни за что не говорите этой… этой маньячке, что я тоже говорящий. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Я всё видел. Она смотрела мелкобуржуазному элементу в рот. Лично наблюдал.

— Вот и помалкивай, — усмехнулся я. — Лучшая конспирация, комендант, это дисциплина.

— Есть дисциплина, — с чувством ответил Феликс и на всякий случай окаменел обратно.

Дневной приём шёл плотно, и к полудню стало окончательно ясно то, о чём я догадывался последний месяц, клиника из своих стен выросла.

В приёмной сидели шестеро. У стойки ждала очередь из двоих, за стеной у Алишера тянули силовую, и перфоратор перекрывал каждый второй телефонный звонок. Парнишка забирал волнистого попугая после вчерашней эндоскопии, попугай в клетке выглядел похудевшим и одухотворённым, а извлечённые магниты ехали домой отдельно, в баночке, на память. Ксюша разрывалась между стойкой и стационаром, и разрывалась уже на пределе, я видел, как она дважды переспросила фамилию и один раз чуть не выдала карту кота владельцу шпица.

В коротком зазоре между пациентами я перехватил её у стойки.

— Ксюша. Где твоя тётенька из поликлиники? Ты её на сегодня с утра звала, я помню.

— Звала, — Ксюша сникла. — Обещала прийти к девяти. Сейчас почти час. Телефон не берёт… Михаил Алексеевич, а вдруг она передумала? Почитала про нас, испугалась зверей и передумала. У неё же четырнадцать лет стажа, её же в любую регистратуру возьмут, зачем ей мы…

— Зачем ей мы, узнаешь у неё лично, — сказал я. — Дыши. Работаем.

Приём покатился дальше. Прошли кошка с колтуном и щенок на вторую прививку, потом дама с хорьком интересовалась, бывают ли у хорьков депрессии.

В стационаре тем временем шла первая капельница найдёныша. Девочка примчалась сразу после школы, с рюкзаком, и теперь сидела возле лотка, где под тёплой лампой лежал кролик с катетером в ушной вене, она вполголоса читала ему список его достоинств. Смолина стояла над капельницей, сверяла скорость по своей схеме с секундомером и на девочкин вопрос, поправится ли он совсем-совсем, ответила, что при такой группе поддержки прогноз уверенно благоприятный. Кролик дремал, за время процедуры он, кажется, записал в свои и её.

«…капает… тёплая лампа… эти двое рядом, можно спать…»

Перфоратор за стеной взял паузу, и в клинике на пару минут установилось подобие тишины.

В этой тишине дверь с колокольчиком распахнулась настежь, ручкой в стену.

На пороге, заполнив проём по ширине и почти по высоте, стояла Тётя.

Именно так, с большой буквы, монументальной комплекции, над которой явно трудились годы и пироги, с причёской-башней, залитой лаком до прочности фортификационного сооружения, и с сумкой размером с саквояж полевого хирурга. Боевой настрой читался с трёх метров без всякой эмпатии.

Она обвела приёмную взглядом полководца, принимающего высоту, набрала воздуха и голосом, перекрывшим бы любой перфоратор на этой стройке, осведомилась:

— Ну шо, хде тут ваши звери⁈

Головы повернулись к ней все разом. Человеческие, кошачьи, собачьи и одна хорьковая.

Глава 16

Первым опомнился хорёк, он нырнул хозяйке за пазуху, только хвост мелькнул. Остальная приёмная продолжала смотреть на дверной проём, и я вместе со всеми.

— Любовь Степановна! — Ксюша вышла из-за стойки навстречу, и в голосе её облегчение боролось с лёгкой контузией. — Вы пришли! Я уж думала…

— Та шо думать, деточка, я ж сказала буду, — женщина внесла себя в приёмную, и помещение сразу сделалось процентов на двадцать меньше. — С утра не сложилось, ты извини. Пока внучку в лагерь снарядила, пока та ваша маршрутка, шоб ей пусто, два круга по промзоне… Ну та я ж тут. Показывай, куда садиться, где у вас тут людей на работу берут.

Ксюша повела её в подсобку, где ещё с утра были составлены два стула и заготовлен, я знал, список вопросов на два листа, выверенный по какой-то статье «Как проводить собеседование».

Ксюша готовилась к этому событию как к экзамену, трижды переставляла стулья, дважды перечитывала свой список и один раз спросила меня, не слишком ли строгим он вышел.

Приём я перекинул на Смолину, благо запись к обеду поредела, поймал Ксюшу за локоть на пороге подсобки и сказал ей на ухо единственное, что собирался говорить:

— Правило такое, стойка твоя, значит, и решаешь ты. Я просто сижу рядом и молчу.

— А если я…

— Не если. Твой сотрудник, твой выбор. Работай.

И мы сели, Ксюша со своим списком, напротив кандидатка, я сбоку, в зоне видимости, но вне игры.

Вблизи Любовь Степановна производила впечатление сложносоставное. Причёска-башня возвышалась над кофтой в мелкий цветочек по-прежнему фортификационно, но на коленях лежали сложенные руки, в руках комкался носовой платочек с вышитым уголком.

И вся боевая мощь, ворвавшаяся в дверь пять минут назад, куда-то делась, замаскировалась под мирный ландшафт. Передо мной сидел эталонный божий одуванчик лет пятидесяти пяти от роду.

— Расскажите о вашем опыте работы, — начала Ксюша по списку, официальным голосом.

— Ой, та шо там рассказывать, — Любовь Степановна махнула платочком. — Регистратура, четырнадцать лет. Сперва у себя в Ростове-на-Дону, а потом уже тут, как к дочке перебралась. Сидела себе в уголочке, бумажечки перекладывала. Талончики, карточки. Дело нехитрое, деточка, это ж не как у вас тут, у вас медицина, наука.

Говор у неё был оттуда же, с Дона: мягкий, домашний, с «шо» и «та», и любая канцелярская фраза в этом говоре звучала как приглашение к столу.

— А… объём? Сколько врачей было в поликлинике?

— Та у меня на окошке шесть сидело. Терапевты два, хирург, лор, окулист и невролог ещё, шоб его, с его почерком. Это ж я так, записывала только. Ну и когда талончики задваивались, я разводила, шоб люди не ругались. Ну и картотеку помнила, а то ж девочки молодые ищут карточку по полчаса, а я ж помню, где чья лежит, чего искать.

Я сидел молча, как обещал, и переводил про себя с одуванчикового на русский. Одно окно на шесть врачей. Ручное разруливание двойной записи. Картотека на несколько тысяч душ, которую она держала в голове, потому что так быстрее. В моей прошлой жизни за такой объём полагались две ставки и вредность, и тянули его далеко не все.

Ксюша, судя по тому, как она делала пометки, услышала ровно то, что ей сказали, скромная женщина, бумажечки. Список повёл её дальше.