Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 48

— Ну и ладно, — Олеся выдохнула и просветлела. — Тогда перехожу ко второму пункту. Пункт называется «кран».

Она встала, прошла на кухню, торжественно открыла и закрыла кран, продемонстрировав тишину, потом указала на карниз и на полку в комнате, как экскурсовод указывает на объекты культурного наследия.

— Полка висит. Кран молчит. Карниз стоит. Я прихожу ночью в квартиру, где всё работает, и знаешь, что я в такие моменты думаю? Что мне достался настоящий мужчина. Вот теперь я это говорю вслух, как собиралась, без скандала и без… В общем, ты настоящий мужчина, Покровский. Официально заявляю.

Титул был вручён на кухне, под гудение холодильника, в двенадцатом часу ночи, и принимал я его в застиранной футболке. Церемонию я бы не поменял ни на одну другую.

— Раз пошли официальные заявления, — сказал я, притягивая её ближе, — напоминаю про должок. Ресторан на набережной. Ты, я, никакой шавермы, меню без картинок.

— Помню, — она устроила подбородок мне на макушку. — А ты дату скажи.

— Дату скажу, как только Смолина с Денисовым встанут в полный график. И тогда мы с тобой возьмём настоящий выходной. Первый. Целый день, представляешь? С утра и до утра.

— Врёшь ведь.

— Немножко, — признал я. — Но вдохновенно.

Она рассмеялась мне в волосы, и смех этот перешёл в тишину особого рода, из тех, что заканчивают разговоры. Я поднял голову, и она меня неторопливо поцеловала, пальцы её прошлись по моей шее вверх, зарылись в волосы на затылке.

До спальни мы добирались дольше, чем позволяла планировка, потому что по дороге нам дважды попалась стена и один раз дверной косяк. Платье, уже погибшее на банкете, окончательно пало в коридоре. В спальне горел только уличный фонарь сквозь листву, по потолку ходили тени от лип, и в этом рябом свете Олеся была тёплая под ладонями и вся моя, длинный день с его экзаменами и бланками стёрся из меня начисто.

Утром я пришёл в клинику к восьми и обнаружил, что пришёл последним.

Ксюша раскладывала журнал и карточки. Саня гремел в стационаре поилками.

Смолина за столом в ординаторской вычитывала собственноручно расписанную схему капельниц с таким лицом, с каким генштаб вычитывает план наступления. А у дверей, среди нераспечатанных коробок, обнаружился Денисов со стремянкой и планшетом описи.

— Кирилл, — сказал я вместо приветствия. — Напомните мне, какое у нас сегодня число.

— Четверг, Михаил Алексеевич, — Денисов сделал вид, что вопрос был про день недели, и не преуспел.

— Четверг. Второй из двух дней отгула, которые я тебе выдал за переработку на аукционе. Отгула, Кирилл. Это такой день, когда человек находится где угодно, кроме места работы. Что ты здесь делаешь в восемь утра?

Денисов замялся.

— Не усидел, — сознался он наконец. — Я пробовал. Честно пробовал… Я сегодня подумал, наркозный аппарат привезли вчера, четырнадцать мест по накладной, принять надо по описи, сверить комплектацию, там же контур, испаритель, мониторный блок… Кто, если не я? Саня в комплектации не разбирается, а вы на приёме.

Звучало это убедительно ровно до того момента, когда мимо нас прошла Ксюша со стопкой карточек. Проходя, она глянула на Денисова, на коробки, фыркнула вбок и произнесла вполголоса, себе под нос, но с идеальной дикцией:

— Ага, конечно. Наркозник. Как же…

И проследовала дальше, к стойке, с самым нейтральным выражением лица.

Денисов порозовел скулами и уткнулся в опись. Я посмотрел ему в макушку, потом на стойку регистрации, за которой шуршала схемами Смолина, и сделал у себя в голове пометку, убрал ее в ящик, который назывался «не сегодня» и был у меня самым вместительным.

— Принимай по описи, раз пришел, — сдался я. — Но пятница тогда полная, и попробуй только явиться.

— Есть не являться! — с готовностью соврал Денисов.

Утро покатилось дальше. Ксюша позвонила маме девочки насчёт найдёныша, изложила правду в детской редакции, курс укрепляющих капельниц, десять визитов, и, судя по звукам из трубки, на том конце этому расписанию обрадовались как абонементу в парк аттракционов.

К презентации я подготовился без репетиций, зато с расстановкой. После утреннего приёма, в окно перед обедом, я собрал всех в стационаре и прикрыл дверь.

Пуховик дремал на своей подстилке в углу и на сборище отреагировал одним ухом. Феликс сидел на стеллаже с осанкой музейного экспоната.

Паскаль ждал на смотровой платформе, серо-бурый, слившийся со столешницей до полной неотличимости, и выдавал его только нервный глаз, вращавшийся на триста шестьдесят градусов.

— Екатерина Андреевна, — начал я. — Вчера я обещал допустить вас до тайн этого заведения. Слово держу. Начнём с первой.

Смолина стояла посреди стационара с планшетом наперевес, в полной готовности, по-моему, к чему угодно, к подпольной операционной или к сейфу с двойным дном. Я повёл рукой в сторону платформы.

— Прошу.

Она посмотрела на платформу. Потом внимательнее. Серо-бурое пятно на столешнице лениво шевельнулось.

— Хамелеон, — констатировала она. — Видела уже. Этого. Жирного. Он у вас по стационару перемещается, я полагала, это чей-то пациент на передержке. Это и есть тайна? Нарушение условий содержания рептилий?

Дальнейшее заняло секунды полторы.

Слово «жирный» упало на платформу, и Паскаля от него повело волной. По серо-бурой шкуре прокатился багровый, следом ядовито-оранжевый, цвета сменялись с частотой аварийной сигнализации, глаза перестали вращаться и уставились на Смолину оба, что у хамелеонов означает крайнюю степень душевного волнения.

— Жирный⁈ — рявкнул Паскаль тонким, дребезжащим от обиды голосом на весь стационар. — Да у меня кость просто широкая! А ты поближе посмотри, не сдерживай себя! Поближе!

Наступила тишина той разновидности, которую я в прошлой жизни слышал в ординаторской после слов «а теперь посмотрите на снимок внимательнее».

Смолина стояла неподвижно. Планшет в её руках медленно поехал вниз и остановился на полпути. Лицо у неё постепенно вытягивалось.

Хамелеон. Говорящий.

Мы приготовились ко всему. Ксюша держала наготове стул и воду, Саня занял позицию у двери, отсекая путь возможного бегства, Денисов профессионально встал так, чтобы успеть подхватить падающую женщину. Команда отработала бы и обморок, и попытку немедленного увольнения.

К тому, что произошло, команда готова не была.

Смолина моргнула. Сунула планшет под мышку. И у неё загорелись глаза.

Броня вместе с ровным тоном разом осыпалась, и через стационар к платформе шагнул исследователь в чистом виде, со сведёнными к переносице бровями.

— Говорящий, — выдохнула она. — Полноценная артикулированная речь. Смысловая. С интонированием!

И она сгребла Паскаля с платформы в обе руки.

— Э! — успел сказать Паскаль.

Больше он ничего сказать не успел, потому что его перевернули кверху брюхом и уверенным движением открыли ему рот.

— Надо же… — бормотала Смолина, заглядывая туда с расстояния в ладонь. — Нёбная структура изменена… зубной ряд… а связочный аппарат, это же надо, откуда у него резонанс… Какой экземпляр. Какая артикуляция!

Пальцы её тем временем прощупали Паскалю горло, снаружи, профессионально и цепко, после чего хамелеон был перевёрнут обратно, осмотрен вдоль хребта и приподнят за основание хвоста.

— Поосторожнее там! — возопил Паскаль, суча всеми четырьмя лапами. — Эй! Эй! Я вообще-то присутствую! Шеф! Шеф!

Команда стояла в оцепенении. Мы готовились успокаивать испуганную женщину, а спасать, судя по всему, предстояло хамелеона. Саня у двери беззвучно открывал и закрывал рот.

Ксюша прижимала к груди стакан воды, приготовленный для пострадавшей, и по лицу её было видно, что она прикидывает, не выпить ли его самой. Денисов смотрел на происходящее с чистым исследовательским восторгом, встретившего коллегу.

Пуховик приподнял голову с подстилки, оценил обстановку и укрыл нос хвостом.