Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 37

Я заметил, что Дронов на лот почти не смотрел. Старик сидел, развернувшись вполоборота, глядел в раскрытый каталог, на пустое место после слова «Вид», и пальцы свободной руки медленно постукивали по подлокотнику. Похоже, его картотека, самая старая в этом зале, отвечала ему то же самое, что моя, и нравилось ему это не больше моего.

— Осмотрите её, — сказал Гольдман. — И скажите, как её здоровье.

— Осмотреть, это руки, зубы, пальпация, сканер, — ответил я на автомате, не отрывая глаз от вольера. — Минимум двадцать минут контакта.

— Только издалека, как все, — Гольдман даже не повернул головы. — Таковы правила показа.

Я помолчал, пересчитывая задачу. Оценить здоровье существа неизвестного вида, без контакта, без сканера и эмпатии, через купол и муар, с дистанции в пять шагов. В прошлой жизни за такую постановку вопроса я выставил бы заказчика из кабинета.

— Ещё вопрос. Для разведения нужны двое. Где самец? — спросил я.

Гольдман не ответил. Он смотрел на вольер, и по лицу его нельзя было понять, услышал он меня или нет, и это само по себе было ответом, который я решил запомнить.

— Скажите, как её здоровье, — повторил он.

Я разозлился.

Дальше я работал ногами и глазами. Ходил между гостями, менял углы, останавливался у вольера то слева, то справа, и смотрел, отжимая из картинки красоту, потому что красота здесь была помехой, муаровый перелив маскировал анатомию надёжнее любого камуфляжа, глаз цеплялся за цвет и терял форму.

Смотреть требовалось сквозь. На механику дыхания по нижней линии бока, ровное, глубокое, без абдоминального акцента. На постановку лап, все четыре нагружены, пальцы собраны, когти не разъезжаются. На перенос веса при переступании, слитный, без щажения, без замирания на какой-либо из конечностей. На линию позвоночника в движении, волна проходила чисто, без блоков.

Половина осмотра при этом оставалась мне недоступной в принципе. Зубной ряд, а с ним честный возраст, пасть за весь показ ни разу не открылась, и «оценочно три года» из каталога я не принял бы даже формально. Слизистые, лимфоузлы, живот, всё, что читается руками. Работай с тем, что дают, Покровский, сказал я себе. Тебе сегодня уже второй раз за вечер выдают зверя и теперь запрещают его трогать.

Тем же самым, я видел, занимались и остальные фамтехи зала, при каждом кошельке свой. Они так же меняли углы, так же щурились сквозь муар, и по их лицам я читал знакомое, все слепы одинаково. Купол уравнял нас в нищете, оставив каждому только глаза и школу.

Через четверть часа у меня был вывод, и вывод мне не нравился.

На первый взгляд она была здорова. Дыхание, опора, движение, кондиция, всё в пределах нормы, насколько слово «норма» вообще применимо к виду, которого нет. Но чего стоит первый взгляд, я сегодня уже показал целому залу на щенках цербера, первый взгляд стоит ровно столько, сколько в него вложили те, кто готовил товар. Глянец я умел не только видеть. Я умел ему не верить.

Торги открыл распорядитель закрытого зала, и открыл без конферанса, здесь не грели публику, здесь называли числа.

— Лот один. Стартовая цена: пятьдесят миллионов.

Воздух в зале сменился. Никто не ахнул, в этом зале не ахали, но пятнадцать человек одинаково перестали делать лишние движения, и охрана у стен подобралась, отзеркалив хозяев. Пятьдесят миллионов стартовой.

— Пятьдесят пять, — поднялась первая табличка.

— Шестьдесят.

— Семьдесят.

Числа пошли вверх, без пауз на раздумья, эти люди приехали сюда за лотом, а не за процессом. На восьмидесяти пяти отвалились двое. На сотне ещё трое. Гольдман ставок пока не делал, он стоял рядом со мной, смотрел на табло и подгонял меня вполголоса, не разжимая губ:

— Михаил. Мне нужен ответ.

— Не отвлекайте меня.

— Сто двадцать против вас, Михаил, мне нужен ответ сейчас…

— Не отвлекайте, — повторил я сквозь зубы, не отрывая глаз от вольера.

Потому что ответа у меня не было. Было «на первый взгляд здорова», и с этим «на первый взгляд» я не собирался отправлять человека за сумму, на которую строят больницы. Мне не хватало одного, реакции. Живой, нештатной, непоставленной реакции, на которой зверь показывает разом и нервы, и механику. В покое можно спрятать что угодно. В рывке не прячется ничего.

— Сто сорок, — сказал распорядитель. — Сто сорок раз. Сто сорок два…

Молоток пошёл вверх.

— Сто пятьдесят, — произнёс новый голос, негромкий, с усталой учтивостью.

Я обернулся. Через ряд от нас, с поднятой табличкой, сидел худенький человек, которого я до сих пор попросту не замечал, лет сорока пяти, узкоплечий, с аккуратными усиками и лицом настолько незапоминающимся, что оно наверняка стоило владельцу отдельных денег. Охраны при нём не было, таблички он поднимал одними пальцами, и ставки его ложились в торги без эмоций. Гольдман посмотрел на него, и я впервые за вечер увидел, как Давид Маркович мрачнеет.

Молоток опустился на подставку, не ударив. Торги продолжались, и продолжались уже не в мою пользу, ещё две ставки, и лот уйдёт, а у меня на руках будет диагноз ценой в «кажется».

Пассивным наблюдением я не брал больше ничего. Мне нужна была нештатная ситуация, короткий безвредный стимул, и взгляд мой, обшаривая зал, упал на постамент у прохода.

На постаменте, подсвеченная, стояла большая дорогая ваза, из тех, что ставят в таких залах ровно затем, чтобы гости чувствовали цену пространства.

Прости, ваза. Ты идёшь в дело.

Сделал я это на переходе, меняя угол обзора в шестой раз за вечер, так что движение ни у кого не вызвало вопросов до самого конца. Шаг, разворот к вольеру, и плечо моё «случайно» зацепило край постамента.

Ваза покачнулась, я даже успел изобразить движение к ней, честное и безнадёжно опоздавшее, и обрушилась на пол.

Грохот вышел страшный. В зале, где глотали звук даже стены, он ударил, как выстрел, осколки брызнули по ковру, кто-то из охраны дёрнулся к хозяину, и все пятнадцать голов повернулись ко мне.

Все, кроме моей. Я смотрел только на зверя.

И зверь показал мне всё, что я просил, за одно движение.

Её не стало на месте. Только что она стояла в центре вольера, и вот она уже в дальнем углу, и между этими двумя кадрами глаз не успел вставить траекторию, слитный, текучий уход, без разгона и торможения, одним движением всего тела. И снова полная неподвижность, только бок заходил чаще да муар по коже побежал короткими злыми волнами.

Ни визга при этом, ни метаний по стенкам, ни ступора.

Диагностика уложилась в секунду, и она была урожайной.

Первое, нервы. Испуг был чистый, живой, правильный, мгновенная реакция, грамотный уход, быстрое торможение. Нервная система работала как положено, не залитая ничем, и после сегодняшних щенков, пугавших меня именно стеклянным спокойствием, этот честный испуг был лучшей новостью вечера. Там я ставил диагноз по отсутствию реакции. Здесь реакция сама была диагнозом, жива, цела, своя.

И второе, механика. В том самом рывке, на предельной скорости, гладкая кожа сработала против хозяев товара, мышцы под ней читались, как на анатомическом атласе, каждая головка, каждый пучок. И в этом атласе, на левой задней, в толще бедренной группы, я увидел сбой. Короткий, на долю такта, под пиковой нагрузкой мышца запала, провалилась в усилии и тут же была подхвачена соседями. Старая травма, залеченная почти до конца. Почти. На парадном шаге её не увидит никто и никогда. На предельных скоростях лёгкая хромота, левая задняя.

— Молодой человек! — распорядитель уже стоял надо мной, и лицо его выражало всю скорбь этого заведения по вазе. — Это был лот интерьерной коллекции!

— Прошу простить. Неловкость, целиком моя вина, — я рассыпался в извинениях искренне, насколько умел. — Готов возместить.

— Стоимость вазы будет внесена в ваш счёт, — отчеканил распорядитель с каменным лицом. — Восемьдесят четыре тысячи.

— Разумеется.

Восемьдесят четыре тысячи за секунду полноценной диагностики существа под глушащим куполом. Суточная аренда эфирного сканера экспертного класса, если бы его сюда пустили, обошлась бы дороже, я признал сделку выгодной.