Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 38

Он удалился, а я мысленно открыл свою внутреннюю бухгалтерию и провёл вазу отдельной строкой туда же, куда утром лёг костюм, графа «Диагностическое оборудование». Дорогое, одноразовое, а сработало лучше сканера.

Я пошёл к Гольдману.

— Докладываю, — я встал рядом и говорил в четверть голоса, глядя на вольер. — Зверь здоров. Нервная система чистая, седативной химии нет, реакции живые, механика в норме, кондиция рабочая. Потомство, если оно в принципе возможно, дать способна. Одно «но»: левая задняя лапа. Старая мышечная травма, залечена почти полностью, на обычном ходу невидима. Под предельной нагрузкой лёгкая хромота.

— Уверены? — Гольдман смотрел на вольер.

— На сто процентов. Я видел провал мышцы в рывке.

— С лапой я справлюсь, — Гольдман усмехнулся чему-то своему.

А затем, без паузы, без единого перехода, он сделал шаг вперёд, на свободное пространство перед рядами, и голос его, поставленный на десятилетиях сделок, накрыл зал.

— Господа, минуту. Прежде чем мы продолжим украшать табло, полагаю честным поделиться наблюдением. Лот, за который вы торгуетесь, хром.

Зал застыл. Я тоже.

Слово «хром» в применении к лоту, за который только что предлагали сто пятьдесят миллионов, прозвучало в этих стенах непристойностью, и тишина после него сделалась абсолютной.

— Старая травма задней конечности, — продолжал Гольдман. — Замаскирована, разумеется, на выводке вы её не увидите. Мой эксперт увидел. Тот самый, господа, который час назад в общем зале разобрал вам «элитных» щенков, вы все при этом присутствовали. Ему можно верить. Так вот, спросите себя, кому нужен лот с изъяном за такие деньги?

Он невозмутимый вернулся на место, а я стоял рядом и держал лицо.

Меня использовали. Только что, публично, безупречно. Мою честную экспертизу, добытую разбитой вазой и двумя жизнями практики, Давид Маркович Гольдман взял и превратил в дубину для сбивания цены, и сделал это с той же элегантностью, с какой час назад давал мне слово для честного разноса. Вернуть сказанное я не мог, каждое слово было правдой, диагноз был мой, и отказаться от него значило соврать залу. Промолчать значило остаться дубиной.

Держи лицо, Покровский. Молча. Сцена была публичная, и все мои варианты на ней были проигрышные, и Гольдман, разумеется, всё это просчитал заранее, ходов за пять.

Зал загудел, и гул пошёл злой.

Люди, готовые платить девятизначные суммы, не любят двух вещей, переплачивать и чувствовать себя обманутыми, а тут им предложили обе сразу. Посыпались требования, вывести лот, показать ход, «мы что, кота в мешке торгуем». Распорядитель отбивался регламентом, «выводка вне протокола показа, животное в стрессе», но пятнадцать кошельков этого зала весили больше любого регламента, и через пять минут препирательств купол частично сняли, и двое кинологов вывели зверя на подиумную дорожку вдоль вольера, на длинном поводу.

Она пошла.

Вне купола, на открытой дорожке, зверь оказался ещё страннее, чем за стеклом, шаги её не звучали. Совсем, даже по паркету, даже на поворотах, пятнадцать человек услышали эту тишину одновременно, и в зале сделалось очень тихо, потому что все невольно вслушивались в звук, которого не было.

Первые круги она шла безупречно. Текучий, ровный ход, муар волнами по коже, лапы ложились бесшумно, и чужие фамтехи, сгрудившиеся у дорожки, напрягали зрение и ничего не видели. Кто-то из них уже усмехался, оборачиваясь в сторону Гольдмана, кто-то вполголоса произнёс слово «инсинуация», и градус зала пошёл обратно, в сторону «эксперт ошибся».

И тогда из своего кресла негромко заговорил Дронов.

— Присмотритесь к заднему ходу, — сказал он. — Левая. На длинном шаге.

Сказано это было его лекционным тоном, и зал послушался, как аудитория. Все присмотрелись. Кинологи, повинуясь жесту распорядителя, пустили зверя длинным шагом.

И зал увидел.

Чуть-чуть. На пределе различимого, на длинном махе, в момент пиковой загрузки, левая задняя проседала на волос, и волна хода, безупречная волна, сбивалась на одну шестнадцатую такта. Раз. Второй, на следующем круге, в той же фазе. Стабильно.

По рядам прошёл выдох. Фамтехи переглянулись, и по их лицам читалось худшее для профессионала, не «он ошибся», а «я не увидел».

Дронов тяжело повернулся в кресле и посмотрел на меня.

— Увидеть это за мгновение испуга, — сказал он, на весь притихший зал, — сквозь муар, без приборов, без контакта. Молодой человек, это высший пилотаж. Я говорю это как человек, который сегодня уже имел случай убедиться в вашей квалификации. Дважды за вечер, пожалуй, перебор даже для меня.

Он сухо, коротко наклонил голову. Второй раз за день живая легенда Синдиката публично признавала мой класс, и на меня смотрел весь закрытый зал, кошельки с уважительным интересом оценщиков, нашедших новый актив, чужие фамтехи со злой профессиональной тоской. Я наклонил голову в ответ, ровно на тот же градус.

Интрига после этого умерла. Лот с подтверждённым изъяном за прежние деньги никому не был нужен, и из торгов вышли все, кроме троих, Гольдмана, Мордвинова и худенького с усиками.

— Вы меня использовали, — сказал я Гольдману тихо, пока распорядитель возвращал зверя в вольер.

— Всего лишь убрал лишних, — Гольдман даже не понизил голоса до виноватого. — Цену задрали бы в небеса, толпой это делается мгновенно. А втроём торговаться значительно комфортнее. Вы против комфорта, Михаил?

Торги втроём пошли короткими злыми очередями. Сто шестьдесят. Сто семьдесят. Сто восемьдесят пять от худенького. На двухстах Мордвинов опустил табличку, поднялся и застегнул смокинг.

— Господа, дальше без меня. Есть цены, за которыми кончается коллекционирование и начинается диагноз, — он отвесил залу лёгкий поклон и пошёл к выходу, и Дронов, опираясь на подлокотник, поднялся следом, консультант и наниматель покидали зал вместе.

Поравнявшись со мной, старик приостановился. Посмотрел, сухо, без улыбки, и коротко кивнул. Ничего не сказал. Этот кивок, молчаливый, от человека, который на моей памяти не признавал никого и никогда, стоил дороже всех сегодняшних комплиментов.

Худенький бился до конца. Он поднимал табличку с усталой учтивостью, без азарта, как человек, выполняющий поручение, двести десять, двести двадцать. Гольдман каждый раз перекрывал ровно на пять. На двухстах двадцати худенький сделал паузу, что-то считая.

— Двести тридцать семь, — сказал Гольдман.

Не «двести сорок». Двести тридцать семь миллионов, число некруглое, окончательное, произнесённое тоном бухгалтерской проводки, и по залу было слышно, как это число закрывает вопрос, круглую сумму перебивают, некруглая означает, что человек посчитал всё и остановится нигде.

Худенький понял. Он учтиво склонил голову, положил табличку и вышел из игры, а молоток наконец ударил, впервые за вечер по-настоящему.

— Продано. Лот один, двести тридцать семь миллионов, покупатель номер три.

Аплодисментов не последовало, в этом зале не аплодировали деньгам, но оставшиеся посмотреть на итоги торгов накрепко запомнили обе величины, число и покупателя.

Худенький покинул свой ряд, но пошёл не к выходу. Он подошёл ко мне, достал из внутреннего кармана визитницу и с легким поклоном подал карточку.

— Впечатлён вашей работой, — сказал он тихо. — Буду рад знакомству. Когда сочтёте удобным.

И ушёл. Я посмотрел на визитку: «Вельский Константин Эдуардович. Покупка и продажа редких животных. Частная зоологическая коллекция». Бумага тяжёлая, шрифт скромный, номер мелко в углу.

Вторая визитка за вечер, отметил я, убирая её к визитке Штерн.

Из закрытого зала мы вышли в опустевшее фойе, Гольдман был доволен той глубокой, сытой довольностью, которую не портят даже упрёки.

— Так не делается, Давид Маркович, — сказал я. — Вы спросили у меня диагноз и выстрелили им в зал, не предупредив. Я врач, а не артиллерия.

— И диагноз был верен, и выстрел был точен, — Гольдман пожал плечами. — Полно, Михаил. Все в выигрыше. Продавец получил свои миллионы, зал получил спектакль, вы получили признание Дронова, дважды за вечер, а оно не продаётся ни за какие таблички. Что до зверя… — он оглянулся на дверь закрытого зала, и лицо его коротко сделалось непроницаемым. — Зверь получил лучший дом в этом городе. И лучшего фамтеха на расстоянии звонка, я ведь правильно понимаю, что вы не откажете моему новому приобретению в наблюдении?