Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 35

Я сделал паузу и оглядел всех. Эффект был произведен что надо.

— Что всё это означает в деньгах, — я вернул щенка в витрину и обвёл зал взглядом. — Стимулятор-полировка держит парадный вид около трёх месяцев. Дальше он выходит из организма и открывает то, что маскировал, а это микротрещины эфирных каналов. У этого лота они множественные. Трещины каналов у молодняка не срастаются. Через полгода покупатель получит инвалида по эфирной части, пожизненно, без вариантов лечения. И это не особенность одного щенка, я осмотрел четыре лота линии. Это технология сбыта.

Зал молчал, а потом по нарастающей загудел, гулом, в котором смешиваются возмущение и подсчёт собственных уже сделанных ставок.

Распорядитель гильдии вылетел к помосту, багровый, забыв про светский регистр.

— Да кто вы вообще такой⁈ — голос его сорвался на весь зал. — Весь молодняк прошёл экспертную комиссию! Здесь подпись академика Дронова, вы понимаете, чья это подпись⁈ Вы ставите под сомнение…

Он осёкся сам. Потому что зал уже не смотрел на него. Зал, весь, рядами, поворачивался к дальнему креслу у колонны, в котором сидел сухой старик в костюме.

Дронов поднялся.

Он шёл к помосту долго, не торопясь, и зал расступался перед ним и замолкал полоса за полосой. У витрины он остановился, смерил взглядом меня, распорядителя, щенков.

— Сканер, — сказал он в пространство, и сканер ему принесли бегом.

Старик работал долго. По-своему, по-дроновски, как на моей памяти он работал всегда, полная петля диагностики, без сокращений, канал за каналом, с перепроверкой.

Зал стоял. Аукционист забыл про молоток. Я смотрел на руки, которые держали датчик всё так же твёрдо, и ловил себя на студенческом желании не мешать.

Дронов выключил сканер. Постоял над витриной. И медленно, тяжело кивнул.

— Молодой человек прав, — голос его прозвучал негромко, но услышан был в последнем ряду. — Множественные микроповреждения эфирных каналов, маскированные стимулятором. У всех четырёх осмотренных особей. — Пауза. Следующие слова он произнёс раздельно, вбивая каждое — Анализы, представленные мне гильдией на подпись, этой картине не соответствуют. Ни один из них.

Он повернулся к распорядителю, и вот тут я впервые увидел, как выглядит ярость человека, которому терять нечего, кроме имени, а имя только что попытались украсть.

— Мою подпись, — сказал Дронов, — поставили под фальсификацией. Эта подпись означала, что звери здоровы. Я снимаю её. Публично. И я разберусь, чьи это анализы, обещаю это всем присутствующим и особенно тщательно.

Дальше собрание превратилось в разбирательство. Аукционист объявил снятие всей линии молодняка с торгов, распорядителя увели под локотки его же коллеги, публика гудела и требовала пересмотра прошлых сделок, кто-то у телефонов уже диктовал юристам.

Из третьего ряда поднялась Ирэна Львовна Штерн и голосом, поставленным на выводках, объявила, что её питомник замораживает все действующие контракты с гильдией и требует независимого переосмотра пары, купленной весной, «вот этим молодым специалистом, раз уж он здесь».

Молодой специалист сдержанно поклонился и мысленно внёс в календарь ещё один выезд. Гильдия тёмного ромба, ещё утром рассчитывавшая тихо сбыть товар до слухов, была казнена при полном зале, за четверть часа, моими руками и подписью Дронова, под негромкое слово Гольдмана.

Я поднял глаза на ложу.

Мордвинов сидел, откинувшись, смотрел на всё это с выражением глубочайшего эстетического удовлетворения и лично мне, беззвучно аплодировал. Распродажа имущества после такого скандала прошла в темпе, который аукционист даже не пытался притормаживать, публика хотела домой, к юристам и телефонам.

После снятия линии молодняка устроители объявили перерыв, и основной зал загудел вполголоса, разбившись на кружки: скандал требовалось переварить, пересказать и оценить в деньгах.

Я в этом не участвовал. У меня в другом конце здания второй час работал Денисов, и я пошёл его проведать.

Торги оборудованием шли в малом зале, и он был другой планетой. Меньше, темнее, без бархата и струнных: ряды складных стульев, помост с одиноким молотком, техника вдоль стен под простыми ярлыками.

Публики набралось десятка три, и та была моя: халаты в душе, пиджаки по случаю, лица людей, пришедших считать. Пахло здесь смазкой и деньгами малых форм, и после верхнего бархата я вдохнул этот воздух с облегчением.

Денисова я нашёл во втором ряду, в окружении квитанций.

— Михаил Алексеевич! — он вскочил, сияя так, что хотелось выдать ему солнечные очки. — Докладываю. Ваши позиции взял: лот сорок семь, стол, и пятьдесят два, лампа. По обоим легли вчетверо ниже потолка, здесь после вашего выступления цены просели, все же слышали, что творится в большом зале, народ побежал, конкурентов не осталось! И по моему списку: анализатор крови, центрифуга, эфирограф старой серии, всё за треть цены, анализатор в идеальном состоянии, я каждый узел проверил, у них инженер чуть не плакал, когда отдавал…

— Кирилл. Выдохните.

Денисов выдохнул, но сиять не перестал, и я его понимал: человек за один вечер укомплектовал операционную, о которой мечтал.

— И ещё, — он понизил голос и оглянулся на помост. — Через два лота идёт наркозный аппарат. Ингаляционный, с эфирным контуром, «Севмед» последней серии, списан по замене оборудования, а не по износу, я смотрел журнал эксплуатации. Михаил Алексеевич, это же под нашу операционную. Такие в продаже не живут, их с производства расписывают по госпиталям на год вперёд. Но он выйдет за мой потолок, я считал. Немного, тысяч на сорок, но выйдет.

Наркозник с эфирным контуром был позицией, которую я в свой список даже не вносил, как не вносят в список желаний северное сияние. Со старым аппаратом моя новая операционная оставалась операционной наполовину.

— Резерв на внезапное сокровище помните? — сказал я. — Он ровно для этого и лежал. Поднимайте потолок на резерв и берите. Торгуйтесь сами, у вас сегодня рука лёгкая.

— Сам?.. — Денисов посмотрел на меня, перевёл взгляд на помост, и плечи его развернулись. — Есть. Возьму.

Пока он готовился к своему главному бою, ко мне бочком, вдоль стеночки, подкатился юркий человек с потёртым чемоданчиком, из тех, кто кормится при любых торгах, и шёпотом предложил «кое-что для понимающего».

В чемоданчике, в вытертом бархате, лежал набор эфирных микрозондов ручной работы, старой ленинградской школы, с клеймом мастерской, которой не существовало уже лет тридцать. Такими зондами я оперировал в прошлой жизни, и лучше инструмента для тонкой работы по каналам не держал в руках. Конверт с наличными покинул мой карман целиком, и я счёл это лучшей тратой вечера.

Договорить с барыгой про происхождение набора я не успел, да и не собирался: правило вечера действовало и в малом зале.

— Михаил Алексеевич? — у ряда возник человек в сером, из распорядителей, с той вежливой неотложностью в голосе, по которой понимаешь, что вопрос не обсуждается. — Господин Гольдман просит вас в основной зал. Срочно. Вы нам нужны.

Я оглянулся на Денисова. Денисов уже смотрел на помост взглядом человека, идущего на кафедру, и во мне он не нуждался.

— Потолок плюс резерв, ни рублём выше, — сказал я ему в спину и пошёл за серым.

Вели меня через фойе, и в фойе, у стойки с экранированными боксами, на перерыве выдавали телефоны: очередь из трёх человек, охранник с планшетом, короткая процедура под роспись.

Я свернул к стойке на автомате, между двумя мыслями о том, зачем я понадобился Гольдману срочно. Сорок первый номерок, роспись, телефон лёг в ладонь, и большой палец нажал кнопку сам, привычным движением, без участия головы.

Экран ожил. И высыпал.

Уведомления пошли столбиком, подряд, и из всего столбика в меня первой ударила верхняя строка: «Ксюша, пропущенных вызовов: 6».

Время звонков: с четырнадцати десяти до четырнадцати сорока.

Сердце ухнуло вниз, разом, до подошв. Шесть звонков за полчаса, а потом тишина до самого вечера, и тишина эта была страшнее звонков: либо всё решилось, либо решать стало нечего.