Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 34

— Постойте-ка, — сказала вдруг дама, прищурившись. — А я ведь вас знаю. Это же вы… Тот стрим, с вепрем! Где санитар зверя голыми руками остановил, весь город смотрел! Так это ваша клиника?

— Моя, — согласился я, отмечая про себя, что слава, оказывается, доехала и сюда, поверх бархата и хрусталя.

— Ирэна Львовна Штерн, — дама протянула руку для пожатия. Лет шестьдесят, серебряная стрижка волосок к волоску, нитка чёрного жемчуга и взгляд заводчицы, которая всё живое, включая собеседников, машинально оценивает по экстерьеру. — Питомник «Штерн», редкие линии. Ваш санитар, к слову, двигался как проводник высшей категории, я пересматривала трижды. Если надумаете продавать контракт на него, звонить мне первой.

— Он не продаётся, Ирэна Львовна. Но визитку возьму, в хозяйстве пригодится.

— Все так говорят, — Штерн усмехнулась и визитку выдала, тяжёлую, с тиснением. — До торгов, господа.

Денисов тем временем осваивал фуршет в своём жанре. Он стоял у стола с канапе, как на минном поле, дважды поменял руку, которой держал тарелку, поправил галстук и, когда я подошёл, спросил шёпотом, косясь на официантов:

— Михаил Алексеевич, а тут… в салфеточку с собой можно заворачивать? Тарталетки с муссом. Я для мамы. Она такое по телевизору только…

— Нельзя, — сказал я. — Но можно попросить официанта собрать бокс, здесь это называется «комплимент гостю», и вам его вынесут к машине с поклоном. Скажите, что вы эксперт господина Гольдмана. И когда пойдешь в технику, делай что хочешь, но выкупи лот сорок семь!

Денисов посмотрел на меня так, будто ему открыли устройство мира, и отправился к официанту, репетируя фразу на ходу.

А ко мне, мягко отрезав от зала, снова подошёл Мордвинов.

— Две минуты, Михаил Алексеевич. По-соседски, — он встал так, что колонна закрывала нас от половины зала, и это было сделано непринуждённо и очень профессионально. — Я ведь слежу за вашими успехами. Мантикора, прямой эфир с Мангустом, теперь вот вепрь, весь в трендах. «Клык» умеет ценить таланты, и ценить существенно. Не хотите ли обсудить сотрудничество посерьёзнее разовых консультаций? Лаборатория, бюджет, доступ к материалам, о которых частная практика может только мечтать.

— Виталий Андреевич, я польщён, — сказал я, и это даже была правда. — Но у меня ремонт. Знаете, как это затягивает, плитка, затирка. Давайте я сначала дострою свою операционную, а мечтать о ваших материалах буду в процессе.

Мордвинов улыбнулся, оценив упаковку отказа.

— Достраивайте. Я терпеливый, — он отпил из бокала и, уже поворачиваясь, уронил, почти без интонации: — Кстати. Тот мой подарок… чёрный камень. Вы разобрались, что это?

Камень лежал в моём сейфе нераспечатанной загадкой, и Мордвинов знал, что я это помню, и спрашивал не про камень.

— Разберусь, Виталий Андреевич, — сказал я. — Когда сочту нужным.

— Ответ, достойный владельца, — непонятно одобрил Мордвинов и ушёл в зал, оставив меня с ощущением, что из всех сегодняшних разговоров этот был самым коротким и самым дорогим.

Я взял с подноса воду и постоял у колонны один.

Из-за колонн, от витрин, глухо и ровно давило. Канал я держал закрытым, наглухо, всем усилием, на которое был способен, но эмпатия такого фона не выключается до нуля, она глушится, как глушится звук за стеной, слова пропадают, давление остаётся.

Я допил воду, поставил бокал и пошёл работать. Дверь эмпатии я умел держать закрытой. Сегодня это входило в стоимость билета.

Элитный молодняк гильдии-распорядителя выставили ближе к торгам, отдельной линией витрин, под лучшим светом.

Смотрелись лоты как с обложки. Щенки цербера с блестящей, будто лакированной шерстью, пара грифончиков с оперением того глубокого отлива, за который платят семизначные суммы, молодая виверна, свернувшаяся тугим глянцевым кольцом. Публика у линии сгущалась, каталоги шуршали, и в графе стартовых цен стояли числа, от которых у Денисова, подошедшего было со мной, запотели очки.

Я попросил у распорядителя допуск к осмотру, положенный экспертам, и пошёл вдоль линии руками.

На третьей минуте мне стало нехорошо.

Снаружи всё блестело. Тонус, шерсть, глаза, реакции, картинка выставочного класса. А под ладонями, в глубине, там, где эмпат с хирургическим стажем читает то, чего не видит сканер выставочного зала, шла другая картина.

Эфирные каналы у щенка цербера отзывались неровно, с мелкой сыпью помех, как отзывается стена, в которой под свежей шпаклёвкой прячется сетка трещин. Блеск был не тонусом.

Блеск был алхимией, стимулятором-полировкой, который выжимает каналы в парадный глянец и держит его месяца три, аккурат до конца гарантийных обязательств, а потом глянец сходит, и трещины, которые он маскировал, разом раскрываются.

Я перешёл ко второму лоту. К третьему. К четвёртому.

Система. Не случайность, а конвейер: одинаковый глянец, одинаковая сыпь под ним, одинаковый срок до беды. Через полгода эти элитные лоты, за которые сегодня будут драться ставками, превратятся в инвалидов по эфирной части, и лечить их будет уже нечем, потому что трещины в каналах молодняка не срастаются, они рвутся.

Я отошёл от витрин, нашёл глазами Гольдмана и подошёл вплотную.

— Давид Маркович. Плохие новости по молодняку распорядителя. Весь топ-сегмент полирован стимулятором, под глянцем микротрещины каналов, схема конвейерная. Через полгода все эти лоты станут инвалидами. Покупатели заплатят за брак цену породы.

Гольдман слушал, не меняясь в лице, только глаза его остывали, градус за градусом, до температуры, при которой принимаются решения.

— Уверенность?

— Полная. Готов показать любому специалисту на любом лоте.

— Остановим при всех, — сказал Гольдман тихо и раскрыл каталог.

Он листнул до раздела молодняка, провёл пальцем по служебной плашке внизу страницы, и палец его остановился. Я проследил. В графе «Осмотрено. Одобрено экспертной комиссией» стояла подпись, размашистая, старомодная, с твёрдым нажимом: «В. К. Дронов», с этим его знаменитым архаичным ером, про который в моей прошлой жизни ходили анекдоты по всем кафедрам.

Разнос молодняка при таком каталоге бил прямо по подписи. По легенде Синдиката, по шестидесятилетнему светилу, лично и публично, при Мордвинове, который эту легенду нынче «бережёт».

Я поднял глаза на Гольдмана, ожидая отбоя.

Гольдман смотрел на подпись, и глаза его сужались, по-охотничьи.

— Тем лучше, — сказал он. — Запомнят все.

Торги открылись бодро, аукционист работал голосом дорогого конферансье, и первые лоты ушли под аппетитный стук молотка. А потом на помост выкатили витрину с щенками цербера, лот двенадцать, гордость каталога.

Ставки взлетели с первых секунд. Табло замелькало, помощники у телефонов зашевелились, цена перевалила стартовую вдвое и продолжала карабкаться, и в этот момент из первого ряда поднялся Гольдман.

— Минуту внимания, — сказал он негромко.

Он умел говорить негромко так, что молоток завис в воздухе. Зал повернулся.

— Прежде чем уважаемое собрание продолжит, — Гольдман поправил манжету, — я хотел бы предоставить слово моему эксперту. Это займёт пять минут и, полагаю, сэкономит присутствующим существенно больше. Михаил Алексеевич, прошу.

И я вышел к помосту, спиной чувствуя, как сходятся на мне взгляды всего зала, от первых рядов до ложи.

Кричать я не собирался. Крик на таких площадках не работает, здесь работает скука, и я говорил скучно, по-семинарски.

— Добрый вечер. Прошу распорядителя открыть витрину, осмотр займёт три минуты и не побеспокоит животных… Благодарю. Итак, смотрите на руки.

Я взял первого щенка, и дальше зал следил за самой недраматичной картиной в мире, человек в вечернем костюме неторопливо прощупывает щенка, комментируя вслух, по-анатомически сухо.

— Вот линия основного канала, прошу заметить реакцию, здоровый канал отзывается волной, этот, как видите, отзывается дрожью, слышите, как зверь вздрагивает на ровном месте? Это вовсе не стресс. Теперь про глянец. Обратите внимание, шерсть блестит равномерно, по всей длине, тогда как блеск здорового животного ложится жиром, прямо от холки и не отражает свет ламп. Далее третий признак, реакция зрачка на нагрузку, даю лапе усилие, зрачок обязан дрогнуть, у здорового молодняка вегетатика живая, здесь стоит стеклом, потому что рецепторы залиты стимулятором. Даже не отреагировал на мои касания.