Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 31

Я подчинился и дальше вёл себя, как ведёт себя Пуховик на осмотре, терпел, страдал глазами и позволял себя поворачивать. Сходство, видимо, было настолько буквальным, что в какой-то из заходов я поймал себя на желании чихнуть инеем.

Спас меня пожилой продавец. Он появился из подсобки на шум пятой примерки, седой, сухой, с портновским метром на шее, обмерил меня взглядом от плеч до пяток и вынес из глубин зала костюм, который не висел в общем ряду.

— Попробуйте этот. Полуприталенный, ваша посадка.

Костюм сел так, что я почувствовал это ещё до зеркала, спиной и плечами: ничего не тянуло и не висело, ткань легла по фигуре. Продавец обошёл меня, одёрнул полу, прищурился.

— Хорошо стоите, — сказал он. — Спина, разворот. Вы не из военных будете?

— Из врачей.

— А, — кивнул он так, будто это всё объясняло. — Тоже выправка. У операционного стола не будешь сутулиться.

Я повернулся к зеркалу.

И увидел в нём не себя.

Из зеркала на меня смотрел мужчина в тёмно-синем, безупречного кроя костюме, и я знал этот костюм. Не этот самый, но этот тип, этот силуэт, этот разворот плеч под хорошей тканью. Шестьдесят лет, седина, зал приёмов Синдиката, бокал с водой вместо шампанского, потому что завтра операция. Профессор Покровский на корпоративном вечере, две тысячи двадцать вторая или две тысячи третья, не разобрать. Холод прошёл по спине сверху вниз, позвонок за позвонком.

Я моргнул. В зеркале стоял парень в отличном костюме, и рядом уже была Олеся.

Она поправила мне воротник, разгладила лацкан ладонью и оценивая отступила на шаг.

— Вот теперь, — сказала она с глубоким удовлетворением, — эксперт. Берём, даже не спорь.

Спорить я начал позже, на кассе, молча, сам с собой, глядя в чек. Цифра в нём была из тех, что я привык видеть в накладных поставщиков, а не магазинах одежды. Я вздохнул, расплатился и мысленно провёл эту сумму по внутренней бухгалтерии отдельной строкой, в графу «Оборудование для операционной». В конце концов, костюм покупался ровно за этим, завтра он шёл работать. Броня эксперта, инструмент допуска. Амортизацию начислим по итогам торгов.

Утром я вышел в приёмную в костюме, и клиника выдала мне полный спектр реакций.

Саня присвистнул с искренним восхищением человека, впервые увидевшего начальство в другом агрегатном состоянии. Ксюша молча подняла телефон и щёлкнула меня дважды, «для отчёта Олесе Дмитриевне, она просила проконтролировать, что вы не помялись по дороге». Феликс на жёрдочке принял строевую стойку, выпрямившись, и выполнил воинское приветствие крылом, всерьёз, насколько позволила его анатомия, и я кивнул ему.

Денисов приехал тоже при параде, в костюме, из которого он, судя по посадке, последний раз выступал на защите диссертации, с портфелем и папкой таблиц, которую держал обеими руками.

В девять ноль-ноль, минута в минуту, вошла Смолина. Она окинула взглядом двух врачей в костюмах, портфель, папку, общую атмосферу проводов и подняла бровь на миллиметр, что по её шкале означало сильное удивление.

— Здравствуйте. То есть сегодня на приёме Ксения, Александр и я. — Произнесла Смолина.

— Справитесь, — сказал я. — Приём лёгкий, я проредил запись. Стабилизация и звонок, если что-то внеплановое. Ксения, подтверди коллеге, что у нас всё под контролем.

— Всё под контролем, — подтвердила Ксюша.

Голос у неё на этой фразе дрогнул на полтона выше нужного. Смолина, кажется, не заметила.

Адрес пришёл сообщением ровно в полдень, координаты, загородное направление, приписка «форма вечерняя, опоздание равно отказу». Ехали мы на такси и всю дорогу Денисов перекладывал таблицы, повторял вслух потолки цен, и дважды спросил меня, прилично ли торговаться против людей из большого Синдиката. На третьем круге повторения я отобрал у него папку.

— Прилично, — сказал я. — Деньги на торгах ничем не пахнут. Ничему внутри не удивляйтесь и вопросов о происхождении лотов никому не задавайте, включая меня.

Особняк открылся за поворотом, белый, загородный, с колоннадой и подъездной дугой, по которой уже шли машины ценой в мою клинику вместе с ремонтом. У ворот работал фейсконтроль в три эшелона, список, сверка документов, рамка. Люди в одинаковых серых костюмах работали вежливо и смотрели сквозь прицел.

— Телефоны, пожалуйста, — четвёртым эшелоном стоял стол с рядами экранированных боксов, матовых, с номерками. — Правила площадки. Вернём на выходе.

Я сдал телефон, не придав этому веса, получил номерок, сорок первый, и уже на входе, краем сознания, отметил, что связи с клиникой у нас теперь никакой нет. Мысль скользнула и ушла, клиника оставалась на команду, команда была проинструктирована, день предстоял плановый.

В холле нас перехватил Гольдман.

Давид Маркович в смокинге выглядел так, будто в нём родился, и двигался по этому залу, как по собственной гостиной. Он пожал руки обоим, задержал взгляд на моём костюме и одобрительно наклонил голову.

— Швы на месте, — констатировал он. — Хвалю. Правила простые, Михаил, вы мой эксперт, ходите, смотрите, торгуетесь от своего номера, счёт у вас отдельный. Если кто-то спросит, чьи вы, отвечайте «господина Гольдмана», и от вас отстанут. Вопросов не задавать, восторгов не показывать, к живым лотам близко не подходить, у вас лицо читается, а здесь читать умеют. Работайте.

Он растворился в публике, так и не дав мне уточнить, что именно у меня читается на лице. Впрочем, вскоре я понял это сам.

Внутри было красиво. Бархат глубокого винного тона, хрусталь под потолком, официанты с подносами, негромкий струнный фон. И вдоль стен, между колоннами, подсвеченные витрины.

В витринах сидел молодняк.

Грифончики размером с кошку, пара щенков цербера со связанными мягкой лентой головами, что-то чешуйчатое, свернувшееся клубком в углу своей стеклянной клетки. Публика прохаживалась вдоль витрин со скучающим видом, сверяясь с каталогами, и я сделал то, чего не хотел, вдохнул и открыл канал.

Меня ударило сразу всем.

«…где мама… где мама… больно сидеть… купи меня… купи, я хороший…»

Одной волной, слитно, из всех витрин разом, под дых. Я сразу закрыл канал, но этого хватило, это место было пропитано деньгами и жестокостью в той пропорции, в которой их смешивают давно. Красивый зал, струнный квартет, и вдоль стен, за подсветкой, детский крик, которого не слышал здесь никто, кроме меня.

Каталог в моих руках был раскрыт на разделе техники. Первые двадцать страниц, живые лоты, я пролистнул не глядя. Помочь витринам я сегодня не мог ничем, а рвать себе канал об их хор означало прийти к торгам за стол с трясущимися руками. Врач обязан уметь закрывать дверь. Даже когда за дверью плачут.

— Михаил Алексеевич? — Денисов тронул меня за рукав. — Вы побледнели. Всё в порядке?

— В порядке. Работаем. Ваши ряды с техникой дальше, у сцены, идите занимайте позицию, я осмотрюсь и догоню.

Предпоказ уже шёл, и техника стояла отдельным рядом, за живыми лотами, там, где бархата было поменьше.

Свой стол я увидел с десяти шагов.

Лот сорок семь, операционный, нержавейка, гидравлика, следы эксплуатации по кромке, я подошёл, осмотрел руками. Прогнал подъём на всех режимах, вслушался в гидравлику ладонью, проверил люфт столешницы на диагональном усилии, заглянул снизу, куда на предпоказах не заглядывает никто в вечерних костюмах. Механика была здоровая, ухоженная, без грыж и подтёков, косметика побитая, цена от этого только выигрывала. В розницу такой стол стоил как полтора моих ремонта. Стартовая в каталоге стояла смешная.

— Интересуетесь? — распорядитель возник рядом бесшумно.

— Присматриваюсь, — сказал я голосом эксперта, у которого таких столов было двадцать, и отошёл, не оглядываясь, по старому аукционному правилу, не смотри на то, что собираешься брать.

Бестеневую лампу, лот пятьдесят два, я осмотрел тем же порядком и с тем же выводом. Дальше я медленно двинулся вдоль зала, с лицом эксперта, изучающего обстановку, я ее действительно изучал, выходы, охрана, расположение лотов, лица.