Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 12

А я не смотрел на прибор. Я смотрел на пса и слушал окружение.

Перфоратор за стеной как раз выдохся и смолк. И Демон, полтора центнера ярости, просто стоял. Тяжело, со свистом дышал, покачивался и держал голову чуть набок, склонив её к левому плечу.

Потом перфоратор дал очередь.

Пса подбросило. Он взвился на дыбы, захрипел, забился в цепях, молотя воздух лапами и пытаясь достать врага, которого в приёмной не было. Хозяин повис на поводьях всем весом. А по эмпатическому каналу мне в голову ударил чистый, отчаянный сигнал:

«…в голове!.. сверлит в голове!.. прямо в кость!.. убейте это!..»

Перфоратор смолк. Пёс осел, дрожа крупной дрожью, и снова склонил голову набок. К левому плечу.

— Значит, так, — сказал я. — Вибрация от стройки отдаёт ему в череп, потому и взрывается на каждую очередь. Голову держит набок, всегда на одну сторону, видите? Твёрдое есть перестал. А кашу, поди, ест?

Мужик моргнул.

— Кашу жрёт, да… Жидкую если. Я думал, помирает, вот и…

— Он не помирает. И психика у него в порядке, и Ядро в порядке. У него болит зуб. Сильно и давно, без перерывов, а стройка ему в этот зуб долбит с утра до вечера, как в барабан. Я бы на его месте тоже будку разнёс.

Хозяин с облегчением выдохнул.

— Демоном-то за что назвали? — спросил я, пока пёс отдыхивался. — Он же у вас, судя по всему, до этой недели золото был.

— Так это… — мужик впервые за визит слабо улыбнулся. — Щенком он у нас на базе за одну ночь проводку в сторожке съел. Свет вырубился, мужики орут «демоны балуют», а это он. Вот и прилипло.

Денисов за моим плечом тем временем добыл блокнот и писал. Заглянув краем глаза, я прочитал верхнюю строку, «Слушать не только пациента. Слушать окружение». Академическая школа дополнялась на глазах.

По приёмной прошёл общий выдох. А я уже смотрел на стальную корзину намордника и прикидывал следующую задачу, и задача мне не нравилась.

Осмотреть пасть. Полтора центнера ярости с острой зубной болью, неделя голодовки. Седация в лошадиной дозе на пустой желудок и обезвоженный организм могла его попросту убить, а меньшая доза такого зверя не возьмёт.

— Артур! — крикнул я в сторону стационара. — Подсоби!

Артур вышел, оценил диспозицию с порога и дальше двигался уже по-своему. К псу он не пошёл, тем более напролом. Он зашёл, встал полубоком, на корпус дальше, чем встал бы любой нормальный человек, увёл взгляд в сторону и издал звук. Низкий, горловой, на выдохе, ни на что человеческое не похожий.

Демон, только что рвавший цепь, замер. Уши развернулись на звук, ноздри заходили. Перед ним стоял кто-то, кто говорил на его языке, и говорил правильные вещи, тут свои, дыши.

— Парень, — сипло сказал хозяин, — ты не дури, а? Он же руку отхватит и не заметит…

Артур не ответил. Он сократил дистанцию мелкими полушагами, всё так же полубоком, дотянулся до пряжек и расстегнул намордник. Стальная корзина повисла на цепи. Потом он положил обе ладони на массивные челюсти, снизу и сверху, без фиксаторов и ремней, одними руками.

— Работай, док. Держу.

Я надел налобный фонарь и полез в пасть зверя, который час назад значился в очереди на усыпление.

Нашлось всё сразу. Левый верхний клык был сколот наискось, скол свежий, край острый, и в изломе воспалённо багровела открытая пульпа. Живой нерв, неделю открытый всем ветрам, каше и перфоратору.

— Арматура, — глухо сказал за спиной хозяин и хлопнул себя по лбу. — Он же по весне арматурину перекусил на базе, воры лезли… Я ещё ржал, во, говорю, кусачки у меня. Дурак старый…

— Не казните себя. Такой скол снаружи не видно, а жаловаться он не умеет. Точнее, умеет, но вы его жалобы читали как бешенство.

Дальше пошла тихая, точная работа. Проводниковую анестезию я поставил прямо в челюсть, длинной иглой, в нужную точку у нервного ствола. На укол Демон не дёрнулся вовсе: ладони Артура лежали на его морде, и по этим ладоням в зверя текло ровное, монолитное спокойствие, какое не выдашь ни одним препаратом. Я снял бором острый край, вычистил канал, просушил и запечатал эфирным герметиком, слой за слоем, до гладкой пломбы.

Саня, вышедший из подсобки на шум, так и застыл в дверях с коробкой корма в обнимку и все десять минут стоял не шевелясь. Дышать он, по-моему, тоже забывал.

Через десять минут пёс, которого привезли закапывать, сидел посреди приёмной с онемевшей половиной морды и недоверчиво, раз за разом, трогал лапой собственный нос. Выражение у него при этом было настолько человеческое, что Ксюша за стойкой всхлипнула.

«…не сверлит… — плыло по каналу медленное, оглушённое счастье. — В голове тихо… ТИХО…»

— Мягкий корм две недели, потом постепенно на обычный, — я стягивал перчатки. — Цепи, арматуру и прочий металл не грызть, это теперь пункт договора. Через десять дней на контроль.

Хозяин смотрел, как его «людоед» осторожно, боком, подваливается к Артуру и благодарно, во всю ширину языка, лижет ему руку от запястья до локтя.

— А он у вас кто вообще? — севшим голосом спросил мужик.

— Тренер, — сказал я.

Мужик покивал, полез во внутренний карман и вытащил мятый веер купюр.

— Сколько, доктор? Я ж его… я ж его закапывать вёз, ты пойми.

Я назвал сумму. Мужик отсчитал, подумал и попытался вложить сверху ещё пару купюр, «за страх». Лишние купюры я вернул, а вместо них выдал с полки упаковку мягкого корма, в счёт сдачи от пяти тысяч и в знак начала долгой дружбы. Взял в итоге ровно по прайсу, четыре тысячи с анестезией, с небольшим минусом для себя из-за корма. Стоматология есть стоматология, за неё чемпионских гонораров не берут, даже когда пациент полтора центнера и его держали голыми руками.

Уже с крыльца, не отойдя и десяти шагов, мужик загудел в телефон на всю улицу:

— Слышь, Петрович! Тут доктор есть, на окраине… Да живой Демон, живой, зуб у него был, представляешь!.. И мужик при докторе есть, зверей лютых голыми руками держит, я сам видел!.. Записывай адрес, говорю!

Сарафанное радио сторожевых баз вышло в эфир, и вещание у этого радио, я знал по опыту, покрывает полгорода быстрее любой рекламы.

За два дня я второй раз работал в пасти бодрствующего хищника, которого держал человек, без единого ремня и фиксатора. И, что характерно, начинал считать это нормой. В Синдикатах за подобное лишали лицензии пожизненно. А здесь это называлось «Артур, подсоби» и заканчивалось вылизанной рукой.

Вечером, когда клиника опустела и затихла, я проходил мимо стационара и остановился в дверях.

Свет там горел вполнакала. Посреди помещения, на подогретом коврике, друг напротив друга расположились Артур и Искорка, и между ними шёл разговор, в котором не было ни одной команды.

Дрессурой это уже не называлось. Артур едва заметно сдвигал плечо, и саламандра перетекала на полшага влево. Она коротко приподнимала гребень, и он в ответ раскрывал ладонь. Микрожесты, полутона, реплики длиной в один мускул. Так разминаются спарринг-партнёры, отработавшие вместе не один год, два бойца, которым слова только мешают.

Я досмотрел один такой обмен целиком. Искорка качнула головой влево, Артур зеркально сместил вес. Она выбросила язык, пробуя воздух, он держал полную неподвижность, давая себя прочитать.

Потом она сделала то, чего я не видел за ней никогда, подошла вплотную, положила голову ему на колено и глядя на него застыла. Артур не шелохнулся, только накрыл её ладонью, между гребнем и лопатками, где чешуя тоньше всего. Со стороны это было похоже на присягу, только я не взялся бы сказать, кто кому присягал.

Пуховик наблюдал за ними из вольера молча, положив морду на лапы, и в его канале стояло непривычное, вдумчивое уважение, так смотрят на чужую работу мастера.

Я не стал входить. Просто стоял в дверях и слушал канал.

От Искорки шёл жар. Ровный, рабочий, без единого провала. Третьи сутки подряд, ни одного отката в золу. За все месяцы лечения, за все мои протоколы и прогревы я не выжал из её Ядра и половины такой динамики. Лучшим препаратом от эфирной депрессии оказался человек, сидящий напротив на корточках.