Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 11

Он говорил без рисовки, ровно, глядя при этом на Пуховика, который виновато вылизывал переднюю лапу.

А я слушал и честно, признавался себе в неприятном. Этому меня не учили. Нигде, ни в одной из жизней. В госпиталях Синдиката при малейшей агрессии зверя глушили химией с безопасного расстояния, дротик с седативным, и протокол закрыт.

Никто не выходил навстречу ста килограммам разгона с голым плечом и правильным звуком, за такое лишали допуска.

— Завтра в семь пятнадцать, — Артур поймал мой взгляд, смутился и торопливо перевёл всё в работу. — Будем ставить стоп-команду. Намертво, до рефлекса. Теперь это упражнение номер один, остальное подождёт.

— Принято, тренер.

С форточки веско откашлялись. Радует, что у него хватило ума дождаться, когда девушка уйдет

— Инцидент прошу занести в журнал! — Феликс, наблюдавший весь эпизод с поста, был мрачен и официален. — Формулировка: «личный состав проявил несдержанность, пресечено силами инструктора». Ходатайствую о введении утренней политинформации!

— Отклонено, — сказали мы с Артуром хором.

Пуховик, отбыв круги позора, подошёл к нам сам. Чихнул в лапы, слепил снежок, аккуратнее обычного, и положил его на асфальт ровно посередине между мной и Артуром, сел и уставился на нас с надеждой. Дипломатическая нота была составлена безупречно, снаряд один, адресата два, вина признаётся, игра предлагается.

— После обеда, — сказал я, почёсывая повинную башку. — Заслужишь.

Оставался последний пункт программы, и этот пункт уже уходил со двора, таща за собой на рулетке прихрамывающего от пережитого йорка. Я догнал домработницу у самой арки.

— Постойте. Простите нас. Зверь молодой, на тренировке сорвался, такого больше не повторится, — пообещал я.

Она посмотрела на меня взглядом человека, который уже сочинял в голове жалобу, и я включил всё обаяние, какое нашлось с утра. Присел к йорку, дал обнюхать руку, мягко взял за грудку, посчитал. Сердце частило, но держало ритм: тахикардия испуга, не более.

— Пульс частый, но ровный, угрозы нет. И всё же. — Я достал визитку. — Стресс-чекап для него, вне очереди и бесплатно, в любой день. Передайте хозяйкам, доктор Покровский лично осмотрит. Мы этого красавца прививали, карта у нас есть.

Слово «бесплатно» в сочетании со словом «лично» произвело обычное своё волшебство. Домработница оттаяла, визитку взяла, йорк на прощание даже тявкнул, уже почти светски. Минус одна жалоба, плюс лояльность блогерского канала, у которого, судя по йорковой стрижке, аудитория солидная. Репутация в нашем деле растёт из правильно разруленных провалов быстрее, чем из подвигов.

К девяти клиника уже гудела на два фронта, в смотровой шёл приём, за плёнкой шёл ремонт, и фронты эти время от времени обменивались делегациями.

Первая делегация прибыла в лице Алишера.

— Слушай, Михаил Алексеевич, тут такое дело… Пойдём, покажу, словами это обидно рассказывать.

В будущей операционной, в свежей штробе под мойку, из стены смотрел он. Стояк. Ржавый до махровости, вздутый на стыках, доисторический. Труба гнила в этой стене явно не первое десятилетие и держалась, судя по виду, на честном слове и минеральных отложениях.

— На планах БТИ его нет, — Алишер развёл руками. — Панкратычу я звонил, тоже не знал. Сказал он дословно: «Это до меня лепили, ироды». И добавил, чтобы мы его в операционной не оставляли ни в коем случае, он лично приедет проверить. Теперь смотри, хозяин, развилка. Вариант «А»: зашиваем обратно, мойку переносим на другую стену. Быстро, дёшево, труба остаётся в стене. Вариант «Б»: вскрываем пол, меняем стояк целиком. Это плюс два дня работы и тысяч тридцать сверху.

Решение у меня созрело, пока он договаривал про вариант «Б».

— Меняем. В стене операционной сюрпризов быть не должно, тем более гнилых. Оставить эту трубу за стерильной зоной, это как зашить пациента с забытым тампоном, до поры незаметно, потом смертельно. Вскрывай.

Алишер посмотрел на меня и кивнул так, как кивают мастера, дождавшиеся от заказчика правильного ответа.

— Уважаю, Михаил Алексеевич. Знаешь, сколько у меня хозяев на скрытых работах жались? «Зашей, никто не увидит». А потом соседей снизу топит… Сделаем стояк.

Смета пухла на глазах. Тридцать за трубу, раньше — семьдесят за сигнализацию, мебельные триста у Ксюши, а впереди, через десять дней, маячил Корпоративный аукцион с оборудованием, ради которого я и коплю каждую копейку.

Деньги считаем, как напомнил я себе. Считаем и ужимаем, но на фундаментальных вещах не экономим, в моей профессии за такую экономию расплачиваются пациенты.

Вторая делегация прибыла к обеду и загудела у крыльца газельным клаксоном. Привезли Ксюшину гордость, новую стойку регистрации, ту самую, «на века», за шестьдесят тысяч с доставкой.

Дальше случился мини-хаос по всем законам логистики. Грузчикам требовалось сгрузить и немедленно уехать. В старой приёмной места не было, там ещё стояла старая мебель и шёл приём. В новом зале была пыль, кирпич и орлы. Ксюша металась между тремя точками.

Разрулили по-свойски. Орлы Алишера, отставив вёдра, взялись за стойку вшестером и внесли её в дальний, уже чистый угол стройки, под руководством Пухлежуя, который сопровождал процесс с деловитостью прораба, он бежал впереди, оглядывался, показывал дорогу и дважды чуть не устроил производственную травму, попав под ноги.

Стойку укутали плотной плёнкой в два слоя и примотали скотчем. Ксюша обошла свёрток, достала из кармана тряпочку и начала бережно, вдумчиво протирать плёнку сверху.

— Ксюх, — сказал Саня. — Она же под плёнкой. Пыль внутрь не попадёт.

— Я знаю! — Ксюша продолжала протирать. — Но пыль всё равно найдёт щель. Я с ней четвёртый день воюю, я её повадки выучила.

Спорить с ветераном пылевой войны никто не решился. Зато мне было предъявлено фото стойки на телефоне, ещё магазинное, во всех ракурсах, столешница под светлый дуб, закруглённый край, ниши под картотеку. Смотрел я, честно говоря, вполглаза, но кивал со всей ответственностью, ибо для Ксюши это праздник, и ей положено соучастие.

Я же смотрел поверх всей этой суеты на настенный календарь. Обведённый срок окончания ремонта, мой восклицательный знак поверх. Два дня на стояк, впереди аукцион, а родители, между прочим, обещали привезти альбом с детскими фотографиями, и привезут без предупреждения. Сроки горели рабочим пламенем, как всё в этой клинике.

Демона привезли после обеда, и приёмная притихла заранее, ещё на звуке шагов с крыльца.

Сначала в дверях появился хозяин, мужик лет пятидесяти в спецовке сторожа, с руками в вековых мозолях. Потом, на двойной цепи, порог переступил сам пациент, и в приёмной стало тесно.

Эфирный волкодав. Полтора центнера мышц, холка мне по пояс, лапы с блюдце. Очередь в приёмной самоорганизовалась мгновенно, бабушка с хомяком отступила к стеллажу с кормами, дама с котом просто взяла переноску на руки и прижала к груди, на всякий случай.

На морде сидела стальная корзина намордника, поводьев было два, и держал их хозяин так, как держат провода под напряжением. Причём боялся этот тёртый, битый жизнью мужик, судя по всему, не за окружающих. Он боялся своего собственного пса.

— Взбесился, доктор, Демон наш, — сказал он глухо. — Неделю уже. Кидается на своих, на меня кинулся, страшно воет по ночам, будку в щепки разнёс. Жрать перестал совсем. Мужики на базе говорят, что Ядро поехало, усыплять пора, пока беды не вышло. А я ж его… я ж его щенком вот с этой ладошки кормил.

Он разжал мозолистую ладонь, посмотрел на неё и убрал за спину. Всё было ясно без перевода, человек привёз друга за смертным приговором и надеялся, что приговор вынесет кто-то другой.

Я просканировал пса браслетом с дистанции.

[Вид: Волкодав эфирный, сторожевая линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 3 — Состояние: истощение, обезвоживание лёгкой степени; патологий Ядра не выявлено — Угроза: высокая, ситуативная]

— Идиопатическая агрессия, — тихо, для меня одного, произнёс Денисов за плечом. Голос у него был похоронный. — Нас так учили, немотивированная злоба при стабильном Ядре. В «Здоровом Ядре» таких списывали первым же заключением.