Путь Строителя 12 (СИ), стр. 48

Скручивал ровно настолько, чтобы жгут не разлезался в расплаве, оборотов по пять на метр, и вот этим неспешным и на редкость тупым занятием я и провозился почти до темноты. Руки мотают, в голове фанера, и только мыловары изредка выдергивали меня вопросами, мол, что дальше, куда складывать готовое, накрывать ли котел. Тетка, к ее чести, спрашивала один раз и запоминала намертво, пацан переспрашивал дважды и всё равно делал по-своему.

По итогу к вечеру у меня набралось двадцать метров одножильного и полсотни четырехжильного, а за толстый кабель я так и не взялся, время кончилось раньше энтузиазма. На том и принял решение остановиться, магистраль на двадцать жил подождет до завтра, жгут для нее дело долгое, и начинать его в сумерках себе дороже.

Собрал всё самое ценное, а это лоток, готовый кабель, несколько ведер мыльного ядра и воск, и перетаскал на склад ценностей. Там стражники стоят круглые сутки, всяко надежнее, чем у меня дома под соломой. Плюс, склад расположился почти на юге, довольно близко к участку и все эти тяжести не придется нести в свою хибару.

Сгрузил всё в пару ходок, коротко переговорил со стражниками, которые оказались против того, чтобы я пользовался их услугами. Но кто будет спрашивать этих бедолаг? Буркнул, мол, идите к Гундару, у него спрашивайте, можно ли впускать меня или нет. Последним приказом было «впускать», а переспрашивать никто не захотел.

Дорога до дома как раз через центр деревни, а там уже грех не взглянуть на дом старосты, точнее на карту ресурсов, что висит на стене. Изначально меня интересуют места добычи орехов для жира, плюс может еще какие-то цветочные или пахучие деревья.

Хотелось просто уточнить, где растет орех кузнеца, и прикинуть маршрут будущей экспедиции, а заодно посмотреть, что там Герда успела дорисовать за последние недели. Успела она, как выяснилось, немало. Водил пальцем по значкам, вспоминал, где бывал сам и что видел, и часть отметок складывалась в понятную картину.

Ветка хвои в капельках, вот это читается легко, плакучая ель, смолу которой я щупал своими руками, и таких значков на карте минимум два, один точно на том пологом склоне, куда меня водил Вельт, а второй восточнее, туда я пока не добирался. Помню еще мелкую рощицу по пути туда, но ее, видимо, не посчитали достаточно ценной.

Кулаки на ручьях знакомы еще с прошлого раза, орех нашелся тоже, Герда изобразила его кружком с трещиной, и от деревни до него, если верить масштабу, полдня ходу. Часть других значков расшифровывалась со скрипом, часть не расшифровывалась вовсе, и один из нерасшифрованных зацепил всерьез.

То ли луковица, то ли моток веревки, в стороне от знакомых троп, чуть западнее зарослей шиполиста. Спросить некого, бабка Аля со своей лавочки уже ушла, в темноте ей, наверное, ничего не видно, а весь мир, который ей должен, пусть подождет до утра.

Зато из лазарета как раз выбрался Эдвин и двинулся куда-то в сторону своего дома, подпевая себе под нос. Видимо, решил медовуху варить, там, на своей территории, подальше от больных и их жалоб.

— Эдвин!

Травник сбился с мотива, оглянулся и изменил маршрут.

— О, дуркобес, — констатировал он, подходя. — Ночь на дворе, а ему дома не сидится.

— Да вот не сидится, согласен… Но ты лучше скажи, что это за луковица такая? — указал я на значок. — Знаешь, что там растет? Правда лук, что ли?

— Лук у тебя вместо башки растет, — Эдвин склонился к карте. — А это луковое дерево. Ну, или если проще, дрянь-деревом называют.

— Какое-какой? — скривился я.

— Дрянь. — констатировал старик, хотя возможно это он уже про меня говорит, — Так и зовется, и заслуженно, между прочим. Оно слоями растет, как лук, кольцо на кольце, а друг за друга кольца не держатся, между ними скользкая и подлая прослойка. Бревно из него не бревно, а стопка обручей, на сруб не годится вовсе, расползается под топором на кольца, и собирай их потом по всему лесу.

— А в костер если? — странно, конечно, что он такой разговорчивый, но надо пользоваться моментом.

— Свежее кинешь, оно стреляет слоями, только успевай уворачиваться. Да до костра еще дожить надо, пока рубишь, из прослоек летит летучий едкий сок, щиплет так, что глаза вытекут. Свежую луковицу вообще лучше не трогать, лесоруб один раз поплачет в обнимку с этим деревом и больше не подойдет. Зверье, кстати, его за то же самое обходит, умнее некоторых.

— То есть дерево полностью бесполезное? — вздохнул я.

— Ну почему же, — Эдвин поднял палец. — Одна польза имеется. Сухая луковица дерется на лучину ровнее любого полена, слои сами в руки просятся. У меня и пучок такой лучины найдется, забирай, только не благодари, а то привыкнешь.

— Да я и не собирался… — замялся я. — Погоди… А чего это ты такой разговорчивый на ночь глядя?

— Так я медку хряпнул, — невозмутимо выдал он, и это многое объясняет. Хотя нет, разве медовуху можно сделать так быстро? Видимо, действительно просто меда ложку съел.

У меня в голове тем временем складывалась схема, и получалась она на редкость занятной. Тут же сформировался целый спектр применения для такого материала, и хотелось прямо сейчас отправиться в экспедицию не откладывая даже до утра. Но нет, помимо этого дел предостаточно… Эдвин уже собрался уходить, но у меня оставался один вопрос, и я его дожал.

— Слушай, а зачем ему так жить? В чем смысл, кольца эти, прослойки? — тут уже скорее праздное любопытство, правда ведь интересно разобраться.

— А мне почем знать, я его не спрашивал, — Эдвин пожал плечами, но объяснение всё же выдал. — Оно кольца сбрасывает, если надо. Старое наружное кольцо отслаивается и опадает целиком, со мхом, с короедом и прочими квартирантами. Дерево, считай, линяет, потому и кора у него всегда голая и гладкая, ни нароста, ни трещины.

Вот теперь морфология сложилась в цельную картину, и для местных она звучит как приговор, а для меня как музыка. Дерево, которое само делает шпон, тонкие ровные ленты одинаковой толщины, и никакого лущильного станка, который я тут не построил бы и за год, просто расти и отслаивайся. Да за такое дерево в моем прошлом мире фабриканты бы передрались, а здесь его обходит даже зверье.

До участка я добрался с пучком сухой лучины под мышкой и парой сухих чурбачков в руках, Эдвин выдал всё сразу, лишь бы я поскорее ушел и не мешал медовухе. Устроился у печурок, где угли еще держали жар, и впотьмах принялся разбирать чурбачки руками, тихо поплакивая от одиночества.

Шучу, конечно, одиночество в такие моменты мне только нравится. Просто дерево это вроде и просохло насквозь, а всё равно воняет мерзко, и щиплет не только в глазах, но и в ушах, вот уж не думал, что там есть чему щипать. Зато сами пластинки оказались ровно тем, на что я надеялся. Длинные, чуть изогнутые по форме ствола, но пластичные, гнутся и не ломаются, только успевай шелушить, а в толщину примерно по миллиметру, и слой к слою почти без разброса.

Дальше рассуждал уже вслух, прямо руками перебирая ленты. Столярный клей сварить можем, плюс у Ольда есть такое и держит вполне неплохо. Вот только воды боится, для табуретки еще пойдет, а у меня на этот материал планы посерьезнее.

А вот смола — вопрос куда интереснее, застывшая она сама по себе хрупкая, крошится под пальцами, тут спорить не о чем. Но если пакет шпона промазать горячей жидкой смолой, собрать теплым и задавить под грузом, она уйдет в поры и перестанет быть клеевым швом, станет телом материала. Дерево, пропитанное смолой навылет — это уже не дерево, это композит, и работает он по другим правилам.

По сути нужен сухой жар и давление, а у меня, по счастливому совпадению, есть и то и другое. Печурки рядом, плоские камни греются на углях не хуже пресс-плит, а уж груза на участке предостаточно, кирпич я в последнее время произвожу быстрее, чем успеваю укладывать.

Собрал два пробных пакета, слоев по семь в каждом, в первом волокна уложил крест-накрест, во втором все продольно, посмотрим, кто из них окажется прав. Достал бутылочку смолы, которая у меня на эксперименты, промазал каждый слой щедро, не жалея, собрал пакеты теплыми на прогретых камнях и отправил под пресс, прямо на горячие угли от костров.