Эрни. Мнения одной моралистки, стр. 7

— Фу! — фыркнула дама с открытой жирной спиной. — Вымой рот с мылом, мальчик!

Поэт находчиво огрызнулся:

— Знакомы с симптомами, милостивая госпожа? У вас какой? Простой или гонорейный?

— Разложить бы тебя и высечь прямо здесь, маленький похабник!

— Оставьте свои эротические фантазии при себе, мадам!

Юноша с достоинством поклонился и покинул сцену, увернувшись от брошенного в него огурца.

Следующий номер, по заверению конферансье (эту функцию выполнял сам Луиджи), должен был порадовать ценителей классики. Перед зрителями предстали три набелённые-нарумяненные старые дамы с крошечными помадными сердечками на губах и в платьях времён своей юности. Первая играла на пиле, вторая на ободках стаканов, третья пела дребезжащим, но пронзительным голоском, одновременно дирижируя животными: двумя пудельками и попугаем. Собачки (одна в юбочке, другая в штанишках) вальсировали, а какаду выступал партнёром певицы, подавая ей реплики и получая за это орешки. Когда его вынесли, он для разминки косолапо вытянул назад сначала одну, потом другую когтистую ногу, после чего номер «в подлинно немецком духе» начался.

Старушка (кокетливо):

Что ты мне нрависся, те ли не знать?

Ночью приди… Как там тя звать?

Попугай (истошно): Харри! Харри!

Старушка: Ночью приди ко мне часика в два.

Попугай (имитируя бой часов с кукушкой): Ку-ку! Ку-ку!

Старушка: Спит мой отец, спит моя мать, я сплю одна…

И так далее. Когда героиня песни предложила возлюбленному постучать в дверь её комнаты, какаду отчётливо произнёс: «Тук-тук!» Когда серый рассвет разбудил старого петуха, попугай, вздыбив хохолок, закричал: «Кикирики-и-и!» Финальная реплика тоже принадлежала ему. Он проскрипел: «Адьё, киска!» — и в качестве поклона свесился с жёрдочки вниз головой, захлопав крыльями. Вымыть клюв с мылом ему никто не предложил. Публика наградила пожилых дам и их карманный зоопарк благосклонными аплодисментами.

Это трио (точнее, этот секстет) сменила соотечественница Луиджи, то есть Давора. Она затянула тоскливую вихляющую песню на славянском языке, непонятном большинству присутствующих. Но поскольку пение сопровождалось подобием танца живота с энергичными движениями бёдер, номер был сочтён вполне достойным внимания.

Потом на сцену вышел иллюзионист. Эрни, не любившая фокусы, принялась изучать ближайшее окружение. Мужчина, сидевший за соседним столиком, показался ей знакомым. Точно. Якоб, сын фрау Фабиан. Он был с другом, друг что-то взволнованно рассказывал ему. Эрни уловила женское имя — Леда. Ясно. Мужской разговор по душам. Правда, говорил только один из мужчин. Второй молчал. Место и время для беседы они выбрали странное, но, видимо, шум кабаре чудаков поглощал ту неловкость от сердечных излияний, которую иногда испытывают даже близкие друзья.

Якоб Фабиан слушал, склонив голову и опустив ресницы, в позе человека, который от всего устал. Или со всем смирился. Или ничего не боится. Волосы падали на лицо тонкими прядями. Пальцы бережно, как живое существо, держали сигарету. Дым вился белой, грациозно медлительной лентой и, расплываясь, размывал профиль, который казался начерченным на песке одним лёгким и вирту-озно точным движением. От межбровья вверх то и дело прорезывалась напряжённо-горестная бороздка, плавно сходящая на нет.

Когда друг кончил свою исповедь, Фабиан положил руку ему на плечо, пару секунд посидел так, о чём-то задумавшись, а потом быстро поцеловал его и провёл ладонью по его лбу. Они выпили и развернулись к сцене.

«Ну надо же! Дважды встретить в таком большом городе одного и того же человека, хотя мы не коллеги и не соседи!» — подумала Эрни, но не слишком удивилась. Такое бывает. Можно раза три за короткий срок столкнуться при разных обстоятельствах с давним знакомым, которого ты сто лет не видела до и никогда не увидишь после. Можно случайно вспомнить очень редкое слово (например, название какого-нибудь экзотического растения) и через час услышать его по радио. Недавно Эрни посмотрела фильм Любича об Анне Болейн, а на следующий день у Вернера в магазине наобум открыла томик английской поэзии и прочла стихотворение, приписываемое ей, казнённой второй жене Генриха VIII: «O Death! rocke me asleep…» [1]

Когда-то подобные совпадения тревожили Эрни, но потом перестали. Она больше не воспринимала их как предзнаменования, потому что поняла: слова, мысли, образы и факты имеют свойство притягиваться, примагничиваться друг к другу. Не следует путать механику с Провидением. Человеческие судьбы решаются не так, а более осмысленно. Во всяком случае, Эрни хотелось на это надеяться.

Глава II. Девушка в искусственном шёлке

В один из журналов, где работала Ютта, поэт Райнхард Кёстер принёс стихотворение, которое редактор решил приберечь для майского номера. Начиналось оно так:

Дальше Ютта запомнила только приблизительно: автомобильный рынок тоже оживляется, владельцы новеньких машин катят на природу. Нежное шуршание опротестованных векселей аккомпанирует песням о любви. Возрастает потребление определённых таблеток, прут вверх цены на хлеб, таможенные пошлины, транспортные тарифы… Всё приходит в движение, всё брызжет соком. Только в радиоэфире по-прежнему царит зимнее уныние. Разве что Альфред Керр чем-нибудь порадует. Вот вам и весна в Берлине!

Она пока ещё не совсем настала, но Ютта уже чувствовала её, улавливала признаки её приближения. У окна трамвая было прямо-таки жарко — так припекало солнце. Ютта посмотрела на свою соседку. Совсем молоденькая девушка. Наверное, только что начала самостоятельную жизнь, где всё очень скромно, зато волнует новизной. Как бутерброд, который кажется вкуснее, если съесть его в саду под яблоней. Как мир, который в детстве был более настоящим, потому что не успел примелькаться.

Ребёнок, засыпая, на разные лады повторяет собственное имя. Ему не верится, что из миллионов возможных имён ему досталось именно это. Хотя оно совершенно обыкновенное. Вот так, наверное, и эта девушка. Едет в трамвае на работу, как ездила в школу, но всё почему-то удивляет её: люди (теперь она тоже взрослая, не хуже их), блики на стёклах, синее небо и лужи, в которых оно отражается. Когда она ступит на асфальт, он зазвучит под её каблучками особенно гулко и приятно. После работы она вернётся в свою комнатушку и с упоением погрузится в быт — предельно простой, но волнующий, потому что свой, собственный. Денег у девушки в обрез. Получив первое жалованье, она скрупулёзно подсчитала и записала в тетрадку, сколько можно потратить (в месяц, в неделю и в день) на проезд, на еду и на «прочее». Из границ — ни на пфенниг. Но это не угнетает её. Покупая то немногое, что ей по карману, она радуется, как маленькая девочка, играющая в магазин. Начало взрослой жизни после упаднически неуютного отрочества — второе детство, бабье лето (хотя до бабы ей, к счастью, ещё далеко), маленький личный ренессанс. Особое наслаждение для девушки в эту пору — дисциплинированно соблюдать нехитрые ритуалы ухода за собой. Наклоны и приседания у открытого окна, холодная вода, душистое мыло, немножко крема, совсем чуть-чуть пудры, лёгкое прикосновение помадой к губам — готово. Современной девушке ничего лишнего не нужно. Главное — поддерживать тонус. Трудолюбие, аккуратность, сила воли — они основа всего. В том числе и красоты. Юная дама гордится собой, ей приятно видеть своё отражение, приятно ощущать чистоту, бодрость и свежесть. Особенно весной.