Эрни. Мнения одной моралистки, стр. 1

Анна Хольцфогт

Эрни. Мнения одной моралистки

Anna Holzvogt

Ansichten einer Moralistin

Перевод с немецкого Марии Николенко

Оформление обложки: Н. А. Теплов

* * *

Глава I. Фабиан

Эрни Шёлер не очень любила праздники. Каждый раз, когда она на несколько дней приезжала домой к матери, перспектива скорого прощания почти сразу же начинала смутно угнетать её. А может, и их обеих. Поэтому сейчас, возвращаясь в Берлин, Эрни, к своему стыду, испытывала нечто очень похожее на облегчение.

В попутчицы ей досталась приятная дама, которая, наоборот, ещё только предвкушала родственную встречу. Их разговор тёк, как и полагается течь железнодорожной беседе: то набирая, то сбрасывая скорость, то совсем останавливаясь.

— Так вы, значит, ездили поздравить маму с днём рождения? — сказала фрау Фабиан после очередной паузы, заполненной рассеянным созерцанием довольно однообразных пейзажей. — Как замечательно! А мой Якоб редко приезжает ко мне. Чаще я к нему. Вот решила проведать его на новой квартире. Недавно он снял комнату на Шаперштрассе. Знаете это место?

— Да, уютная улица, зелёная. В двух шагах от Курфюрстендамм, Ка-де-ве рядом. Вы не заскучаете, даже если ваш сын не сможет всё время быть с вами. Ему ведь, наверное, нужно будет на работу?

— А как же! Слава богу, она у него есть. Он служит на сигаретной фабрике, придумывает рекламу. А вы где работаете?

— В небольшом книжном магазине в газетном квартале.

— Газетный квартал?

— Это такой треугольник между Ляйпцигерштрассе, Вильхельмштрассе и Линденштрассе. Там на каждом шагу типографии, издательства, редакции газет и журналов. Но не только, конечно. Всякой торговли тоже предостаточно.

— Вам, видимо, повезло с начальником, раз он отпустил вас домой в будние дни?

«Вы себе даже не представляете насколько», — подумала Эрни и с улыбкой кивнула.

— А трудно было найти место?

— Нет, как ни удивительно. Мой двоюродный брат работает там же, в газетном квартале, наборщиком. Он знаком с хозяином книжного магазинчика, и за несколько дней до моего приезда в Берлин (это было шесть лет назад, в двадцать пятом) тот случайно обмолвился: хочу, мол, нанять помощника или помощницу, но дать объявление боюсь. При нынешней безработице набежит целая толпа, и всем, кроме одного человека, придётся отказать. Тогда Ха-Йо (то есть Ханс-Йозеф — так зовут моего двоюродного брата) говорит: «Не давай объявление. Послезавтра приезжает моя родственница. У нас в городке она пару лет работала в библиотеке. Может, она тебе подойдёт». И я подошла. Получила отличное место в первый же день. А потом видела на улице девушек с табличками «Ищу любую работу», и мне становилось прямо-таки стыдно.

— С добрыми людьми часто так бывает: им плохо, даже когда хорошо. Мой Якоб вот чувствует себя виноватым, что вернулся с войны. Хотя и с больным сердцем. Вообще и женщины, и мужчины сейчас стали какие-то сложные. А в чём-то, наоборот, очень простые. Словом, не такие, как раньше. Что-то в нас надломилось, и прежней жизнь уже не будет, даже если в денежном отношении всем станет полегче.

— Да, вы правы.

Женщины замолчали, немного смутившись: их железнодорожный разговор зашёл далековато.

Эрни достала из сумки уже читанный «Симплициссимус» и принялась перелистывать обильно иллюстрированные страницы. Юмор художников соответствовал духу времени. Вот какой-то фабрикант или банкир в своём по-современному полуголом кабинете: сидит, растёкшись, в кресле из стальных трубок, скрестил пальцы на животе. Старый академик живописи предлагает ему пейзажи в золочёных рамах, а он, скроив скептическую мину, говорит: «Увы! Я принципиально покупаю только те картины, которые мне не нравятся». Вот амур поразил стрелой не сердца мужчины и женщины, а шину их авто. Теперь они сидят под деревом, слившись в страстном поцелуе. Вот ресторан, где фраки и глубоко декольтированные платья танцуют гротескный шимми под рёв негритянского оркестра, а вот пивная, где рубашки без воротничков выясняют отношения: «Пронумеруй-ка свои зубы, если хочешь их потом собрать!» Патриотичный ученик парикмахера, лопоухий тонкошеий юнец со смешной куафюрой, мечтает «побрить Гинденбурга и умереть». Приверженцы «культуры свободного тела», чья не очень молодая и не очень стройная нагота изображена столь же мастерски, сколь и зло, гуляют по лужайке, обнесённой деревянным забором. Один нагнулся и смотрит в дырку от сучка. Другие его осуждают: «Подглядывает за одетыми! Развратник!» Бог просит святого Петра сдвинуть облака поплотнее, а то снизу чертовски воняет бензином… Вот полуживые скелеты роются в мусорных баках, вот подвальная комната, набитая грязными уродливыми детьми, вот трупы на мостовой, вот луг, покрытый вместо цветов свастиками, вот Гитлер на ополовиненной лошади, из которой хлещет кровь…

Рекламные объявления кочевали из номера в номер, и Эрни знала их наизусть. Читателям предлагались шоколадные конфеты «Моксьон» и (во избежание последствий от чрезмерного увлечения ими) зубные пасты «Хлородонт» и «Биокс-Ультра», а также средства от астмы, диабета, геморроя и вздутия живота, от веснушек, прыщей и красноты носа, от полноты и худобы, от неврастении и нервной слабости («Йоимбин» и на этой же странице «Лучше, чем „Йоимбин“»), «оригинальный, постоянно совершенствуемый состав для удаления волос на лице и теле, в том числе у дам», услуги по исправлению ног в форме буквы Х и в форме буквы О, защитные полоски, предотвращающие вытягивание штанов на коленках («Не покупайте брюк, если не обзавелись этим патентованным средством!»)… Тем, кому всё это было не по карману, могли помочь «Хитрости и уловки для добывания денег», советы бородатого ясновидящего или… браунинг. Три раза на одной странице предлагались гигиенические резиновые изделия, четыре раза — пилюли для мужчин, «чьи силы подорваны излишне бурной юностью и неправильным образом жизни», пять раз — «приватные» фотографии для «библиофилов и собирателей», в том числе заимообразно. Жители республики, очевидно, очень много читали, потому что половину рекламного разворота занимали заголовки книг, распространяемых по подписке: «Тело и жизнь женщины», «Познай слабости мужчин», «Эротический словарь», «Проституция в Берлине» (с оглавлением на полстолбца)… «Эффектно» иллюстрированное чтение для садистов и мазохистов подавалось как «интереснейшая нравоописательная литература для образованных людей» или как пособия по воспитанию трудных подростков. Не исключено, что в этом сомнительно попахивающем ворохе попадались и хорошие романы, и серьёзные работы по проблемам мужской, женской и детской сексуальности. Трудно было понять, где найдёшь тошнотворную вульгарность, замаскированную под научный труд, а где вопль страсти и отчаяния, замаскированный под развлекательное чтиво. В любом случае складывалось впечатление, что все думают только об одном. Что тело страны — одновременно тучное и тощее, страдающее от болезней, — готово на последние деньги осыпать себя пудрой «Крем-Мусон», ибо жаждет эротических впечатлений. А может быть, и любви.

— Подъезжаем, — сказала фрау Фабиан.

Действительно. Поля и огороды за окном сначала сменились цехами, кранами всевозможных конфигураций, горами щебня и гигантскими дымящимися котлами не совсем понятного для Эрни назначения, потом потянулись так называемые жилые казармы. Доходные дома подступали к путям настолько близко, что казалось, будто поезд разрезает их. Слепые боковые фасады были закрыты огромными рекламными плакатами. Везде реклама — куда же без неё? Семь человек, от карапуза в слюнявчике до взрослого мужчины, выстроились цепочкой, как слепцы (каждый держит руку на плече впередистоящего), и приняли позу цапли, демонстрируя непревзойдённое качество туфель и ботинок, купленных в «Штиллере» (Эрни знала этот обувной магазин на Дёнхоффплац, в правом верхнем углу газетного квартала). Гномики добывают и разливают по бутылочкам «Берёзовую воду доктора Дралле» — превосходное средство для ухода за волосами. Аэроплан чертит в синем небе белоснежное слово «Персил». Два исполинских чёрных колеса (шины «Континенталь») возвышаются, угрожающе кренясь, над параллелепипедами современного города, ощетинившегося трубами…