Эрни. Мнения одной моралистки, стр. 46

— Думаю, вы не захотели бы носить этот пиджак, если бы знали, у кого он куплен.

— У Харальда Оппнера в магазине Манделя? Нетрудно догадаться. Вы всё слишком упрощаете, фройляйн Шёлер. Я не испытываю ни малейшей личной неприязни к другу детства моего брата. Мне даже искренне жаль Оппнеров, хоть я и не считаю, что они оказывали на Вернера благотворное влияние. Более того, не проведи он в отроческие годы столько часов в том декадентском доме, он, возможно, вырос бы немного другим человеком и теперь был бы жив. Впрочем, оставим сослагательное наклонение, от него мало толку. Каковы бы ни были наши личные чувства, у нас есть долг перед страной, фройляйн Шёлер. Немецкий народ нуждается в радикальных переменах, а лес рубят — щепки летят.

Эрни ничего не ответила.

Через час она вышла из магазина с коробкой в руках. Вывернула на Фридрихштрассе, остановилась у светофора. Какой-то молодой мужчина, стоящий на противоположной стороне, посмотрел на неё и приподнял шляпу. Харри. Она дождалась, когда он перейдёт дорогу.

— Фройляйн Шёлер.

— Герр Оппнер.

На похоронах Эрни как будто бы не видела его, но теперь отчётливо вспомнила. Он стоял у могилы, а высокий господин — весь в чёрном, сам серый, со строгим резным лицом, специально созданным для траура, — крепко держал его под руку.

— Идёте из магазина?

— Да. А вы как раз туда?

Харри кивнул.

— Думал, что вас застану.

— Там сейчас его братец, а он…

— Я знаю. Хорошо, что ему хватило такта хотя бы на похороны прийти без значка. Магазин, я слышал, закрывается? Жаль… Вы уже всё забрали?

— Нет, осталась ещё такая же коробка. С вещами Вернера, не представляющими ценности для герра брата. И с кое-какими книгами. Он расщедрился, потому что собирается чуть ли не завтра продать весь ассортимент скопом. Пятью-десятью томами больше или меньше — это для него роли не играет. К тому же подозреваю, что те книги, которые я отобрала, он бы просто уничтожил.

— А знаете? Чтобы вам не бегать туда-сюда, давайте вернёмся вместе, заберём вторую коробку и я провожу вас до дома.

— Почему бы нет… Может, герр Раух даже бу-дет настолько великодушен, что и вам предложит взять несколько книг на память о друге. Если нет, то я с вами поделюсь. Только… вам, наверное, будет неприятно видеть этого человека.

— Неприятности такого рода уже стали для меня почти привычными. А если кому-то и должно быть стыдно войти в магазин Вернера, то точно не мне.

— Вы совершенно правы. Идёмте.

Они прошли несколько метров.

— Вам нехорошо, фройляйн Шёлер? Может, я лучше сразу провожу вас домой?

— Нет-нет, ничего страшного. И, по-моему, мы могли бы перейти на «ты».

— Отлично. Давай я понесу коробку, а ты бери меня под руку.

Вилли принёс с кухни киршвассер и три рюмки. Выпили за Вернера. Вскоре молодой отец ушёл к ребёнку в берлинскую комнату. Харри остался. Его присутствие не тяготило Эрни. Скорее наоборот. От него как будто бы пахло Вернером, и это в какой-то степени утешало.

Она поставила пластинку, не стесняясь того, что почти наверняка заплачет. Звучали песни о любви, песни, под которые Вернер танцевал с ней, весёлые песни, которые, когда человеку тяжело, могут царапать больнее, чем печальные. Слёзы, как ни странно, всё не шли. Последняя вещь на пластинке была, казалось бы, совсем не сентиментальной. Называлась «Мюнхгаузен». Скупая мелодия звучала то как колыбельная, то как революционный, то как траурный марш. Некий враль рассказывал сказки о якобы виденных им чудесах, которые, начавшись невинно, постепенно приобретали всё более остросоциальный характер. Сначала огромное дерево с золотыми листьями и кофейной корой, потом кинофильм, снятый в Германии и имеющий успех, но не повествующий о военных подвигах, потом суд, который не кренится влево, не кланяется направо и не делает различий между богатым и бедным, христианином и евреем. Следующее «чудо» касалось § 218: женщина, забеременевшая в одиннадцатый раз, приходит к доктору и говорит, что не прокормит ещё одного ребёнка, а врач отвечает: «Я помогу вам. Закон мне это позволяет». Наконец зазвучал пятый куплет:

Эрни вздрогнула. Ей показалось, что Харри может заплакать, и поэтому она заплакала первая. Тёплая рука прикоснулась к её спине, как будто бы распустив какой-то узел между лопаток. Слёзы потекли свободнее, но умиротворения они не приносили. А пластинка крутилась дальше:

Глава VII. Германия, год нулевой

Эрни Вайгель стоит на пешеходном островке посреди Штреземанн-штрассе и смотрит на «Фатерланд», вернее, на его обгорелый остов. От купола осталась сеть ржавых параллелей и меридианов в окружении покалеченных скульптур. Гордые буквы до сих пор держатся. Ещё никогда патриотическое название не шло этому дворцу развлечений так, как теперь, в его нынешнем состоянии.

По Эберт-штрассе, которая наконец-то перестала называться Герман-Геринг-штрассе, проходит граница между советским и британским сектора-ми. Эрни идёт мимо вырубленного Тиргартена, где теперь выращивают картошку. Бранденбургские ворота, руины Рейхстага, кое-как восстановленный мост Кронпринца. На том берегу большим кровавым сгустком выделяется краснокирпичный городок Шарите.

При входе в больничный коридор Эрни придерживает дверь для сестры, выкатывающей одноногого молодого человека в инвалидном кресле. «Как же тебя угораздило? Через три года после конца войны!» — думает Эрни. Да мало ли как. Может быть, завалы разбирал. Теперь, наверное, переживает, что девушка его бросит. Или уже бросила. Вялые руки молодого человека натягивают край рубашки на уже почти зажившую культю. Это нежное замедленное движение делает его похожим на маленькую девочку, застенчиво теребящую подол. Вокруг глаз тёмные круги. По-военному коротко стриженная и гладко причёсанная голова склонена набок. Видимо, парень глотает какие-то таблетки, затуманивающие сознание. Светлые волосы, карие глаза с фиолетовым отливом… Как там Харри Оппнер в своей Колумбии?

Время посещения уже началось. Большая палата наполнена приглушёнными голосами. Лицо Ха-Йо за последние годы немного оплыло, став похожим на морду грустного кота с заметно поредевшей шерстью и мудрыми синими глазами. Под правым с внешней стороны проступила изломанная жилка.

В прошлый раз Эрни пообещала Ха-Йо, что «в случае чего» они с матерью возьмут его Герди к себе. Он, конечно, не решился бы попросить, понимая, насколько это непросто: семья из трёх человек, где у одного карточка служащего, а у двух других, пенсионерки и ребёнка, — так называемые «кладбищенские». Эрни предложила сама. Дескать, ничего: если войну пережили, то уж и это как-нибудь. Она понадеялась, что теперь Ха-Йо будет меньше беспокоиться за дочь и скорее поправится. Больше они об этом «в случае чего» не говорят. Нет никакой необходимости объяснять ему, что он должен очень постараться выздороветь.

Сейчас он широко улыбается, и его редкозубая улыбка по-прежнему неотразима. Эрни принесла ему несколько умеренно лёгких книг и «Братец, не сердись». Кубик и фишки четырёх цветов нашла у матери, а поле сделала сама: начертила кружочки на куске картона, свободное пространство разрисовала домиками и человечками.