Эрни. Мнения одной моралистки, стр. 36

Хотя нет, не как попугаи. Никакую птицу природа не снабдила оперением такого неприятного цвета.

Услышав тот же призыв в третий или в пятый раз, Фриц неожиданно останавливается и поворачивает голову.

— Ты правда так думаешь, Вольфи? — спокойно спрашивает он у какого-то невысокого юноши.

По лицу парня что-то промелькнуло, но что именно — Эрни понять не успела. Черты у него мелкие и вроде бы вполне заурядные, но на них лежит печать какой-то неуловимой болезненности, благодаря которой лицо сразу и надолго врезается в память. Ничего не ответив, молодой человек отводит глаза, как упрямый ребёнок, который пойман на чём-то недозволенном, но не хочет просить прощения.

— Что это было, Фриц? — желает знать Ютта, когда компания усаживается за столик «Ашингера» на углу Фридрихштрассе и Унтер ден Линден. — Этот маленький нацистский поганец, часом, не один из тех «кровных братьев», которых ты ловил на заре карьеры?

Фриц по понятным причинам слегка не в духе.

— Ты настолько проницательна, что и без меня всё знаешь, — усмехается он. — Только никакой особой карьеры я пока не сделал, а если когда-нибудь и сделаю, то точно не за счёт «ловли» беглых подростков.

Ютта, в которой пытливый ум хорошей журналистки взял верх над милосердием, продолжает наседать:

— Но тебе ведь приходилось их задерживать?

— Да. Причём в первые годы довольно часто. Тут ты права, конечно. Извини, что вспылил.

— Извиняться должна я. Бестактность — это у меня профессиональное. И всё-таки расскажи, пожалуйста, хотя бы немного. Твой опыт как-то перекликается с тем, что есть в фильме?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну взять хотя бы тех двоих полицейских, которые пришли за Людвигом и Вилли… Ты же был на их месте?

— Да.

— Скажи, а у них была возможность не арестовывать ребят?

— Ты пытаешься выведать у меня, совершал ли я должностные преступления? Такие — да, случалось. Это проще, когда ты без напарника или с кем-то, в ком абсолютно уверен. Ну или если мальчишка от тебя улепётывает, то всегда можно просто не догнать его.

— А если им некуда улепётывать, как они себя ведут? Людвиг и Вилли, уже довольно взрослые парни, хватали тех мужчин за руки, заглядывали им в глаза. Это правдоподобно?

— Вполне. Многие плачут. Некоторые встают на колени.

— На тебя это действует?

— Да, если передо мной просто мальчишка без документов, а не опасный хулиган или закоренелый вор. Хотя избыточная театральность, скорее, раздражает.

— Тот парень возле кинотеатра — как он держался?

— С такими тяжелее всего. Он был угнетающе покорный. Без разговоров подал мне свою грязную обветренную лапку, и она дрожала у меня в руке, как будто я вёл его на эшафот.

— Ты передал его в участок? Поэтому он сегодня посмотрел на тебя так зло?

— Я отвёл его в ближайшую закусочную, чтобы он там умылся и поел. Потом дал ему немножко денег и носовой платок.

— То есть ты его отпустил?

— Да.

— Вот ведь маленькая неблагодарная тварь! — взрывается Ха-Йо. — Ну а вообще ничего странного. Люди этого сорта не понимают доброты. Она для них — проявление слабости. Уважать они умеют только тех, кто их бьёт.

Эрни, до сих пор молчавшая, наконец-то подключается к разговору:

— А ты уверен, Фриц, что тот парень посмотрел на тебя именно зло, а не… ну я не знаю… как человек, которому наступили на мозоль? Мне кажется, ты просто потревожил его — нарушил, так сказать, целостность его картины мира. Если бы не ты, она была бы предельно ясной: ничто, кроме грубой силы, не имеет значения. Твой поступок — одно из немногих светлых пятен в жизни этого человека. Без тебя ему было бы гораздо комфортнее быть тем, кем он стал.

— Нет, он действительно посмотрел на меня с вызовом. И знаете что? Он прав. По большому счёту я не помог ему. Те три марки, которые я ему дал, — это ещё пара тарелок горячего супа, один раз помыться в душевой при общественном туалете и разок поспать в самой захудалой гостинице, ну или пару раз в ночлежке. Вот и всё. А дальше опять всё по-старому. Я просто дал ему отсрочку. Ложную надежду. Иногда это даже хуже, чем пинок под зад.

Ха-Йо всплеснул руками:

— Ну начинается! Интеллигентское самобичевание! Тебя послушать, так это ты виноват в том, что сопляк сначала болтался по улицам и подрезал кошельки, а потом стал нацистом!

— В какой-то степени да, виноват. Я часть системы, которая ломает таких детей, вместо того чтобы поддерживать их.

— Система состоит из людей. Если бы все в ней были как ты, жизнь в этой стране была бы прекрасна, — уверенно говорит Эрни.

Благодарно посмотрев на неё, Фриц продолжает — спокойнее и мягче:

— Из всех беглых мальчишек, которым удалось меня разжалобить, я, вероятно, по-настоящему помог только одному.

— Расскажи.

— Его я, строго говоря, даже не задержал, а просто нашёл на улице. Был январь, целые сутки валил мокрый снег. Подхожу я к Маршальскому мосту и вижу под фонарём какую-то тёмную кучку. Тельце. Ещё живое. Собака? Нет, человек. Подросток. Я наклоняюсь, тормошу его. Он приоткрыл глаза, но говорить не может — совсем закоченел. Куда, думаю, его везти? В президиум? Там у него к утру разовьётся воспаление лёгких. Мои коллеги не сёстры милосердия, растирать и отогревать мальчишку никто не станет. В больнице им, конечно, займутся, ну а потом куда ему деваться, если он бездомный? Втаскиваю я его в ближайший ресторанчик. Хозяин скривился при виде такого гостя, но предпочёл промолчать. Знал, где я работаю. Когда я прислонил парня к печке, он сразу задымился и завонял. Я влил в него чашку бульона и немного шнапса. Лицо самую малость порозовело. «Из учреждения сбежал? — спрашиваю. Он молчит. — Из какого? Отвечай, не бойся!» По тому, как он шевельнул губами, я понял, что из Нойхагена. Это одно из самых суровых. «А ты, — говорю, — просто бежал или бежал к кому-то?» — «К другу», — сипит он. Я насторожился: «Этот твой друг… Он совершеннолетний?» Мальчишка кивает. Ну, думаю, что тут поделаешь? Если такого ребёнка совсем некому передать, то это только вопрос времени, когда он вернётся туда, откуда удрал. Или попадёт в тюрьму. Или погибнет в буквальном смысле слова. Так что терять ему нечего. К другу так к другу. Вытягиваю из бедняги адрес, сажусь с ним в такси. Приезжаем мы в тихую тупиковую улицу, к последнему дому. Мальчик показывает, в какое окно надо кинуть камешек. Оно единственное горит. Я кидаю. Через пару секунд выбегает мужчина — без пальто, в домашних туфлях. Примерно такого возраста, как мы сейчас. Может, даже моложе. Лицо интеллигентное, на носу очки, третий палец правой руки запачкан красными чернилами. Учитель или корректор. Мальчишка увидел этого своего друга и обмяк, совсем как мешок. Я почувствовал себя как в романе Диккенса: спасаю Оливера Твиста от работного дома, передаю в добрые руки. А руки, похоже, действительно были добрые. По тому, как тот человек подхватил мальчика (мокрый грязный кулёк) и как меня поблагодарил, я понял: он сделает всё, что нужно. Сутки просидит, не смыкая глаз. А потом, когда этот современный Оливер Твист отогреется, отоспится, отъестся и снова будет здоров, друг на последние деньги купит ему сносные документы и в лепёшку расшибётся, но пристроит его на какое-нибудь местечко. Только так парнишка, может быть, выживет. В Берлине, где никому не нужных подростков в сотни раз больше, чем честной работы, которую они могли бы выполнять.

Эрни, Ютта и Ха-Йо не знают, что на это ответить. Но их молчание не кажется ни смущённым, ни тем более осуждающим. Немного тревожным — пожалуй.

На следующий день Эрни пересказала фильм «Кровные братья» в письме матери и подытожила: