Эрни. Мнения одной моралистки, стр. 31
Ровно в девять, как и обещал, за Братьями приходит Улли — их «бык», то есть главарь. Он добыл им денег на горячий завтрак. Группа перемещается в ближайшую забегаловку, где покупает по чашке бульона и три чёрствых булочки на каждого. К восторгу своих подопечных, Улли достаёт из-за пазухи два кольца ливерной колбасы. Всё это жадно пожирается.
Теперь — работа. Мальчики разбиваются на тройки. Может, в какой-нибудь лавке или на рынке нужны лишние руки за несколько грошей. Может, в киоске дадут под залог куртки стопку газет на продажу вразнос. Для тех, кому не везёт, есть обогревательный пункт, устроенный в старом трамвайном депо. Огромное замусоренное помещение с пыльными окнами битком набито подростками, мужчинами и стариками (женский зал расположен отдельно). Хорошо, что кино пока не передаёт запахов… Прямо под надписью «Любая торговля запрещена» нищенство бойко торгует всем подряд. Ботинки, состоящие из сплошных дыр, обмениваются с доплатой на ботинки умеренной дырявости. Молодое тело предлагается в туалете за двадцать пфеннигов или несколько сигарет. В Тиргартене оно стоит марку или две.
Вечер. Кровные братья снова в сборе и подсчитывают барыши. На ужин с пивом, пережаренными картофельными оладьями и вездесущей колбасой денег хватает. Но если потратиться на ночлежку (сорок пфеннигов с носа за общий соломенный тюфяк с клопами), то на завтра не останется ничего. Улли нашёл более выгодное решение: один сторож за две марки позволит всей компании поспать на пустующем складе. Ворчливый старик со злой овчаркой на коротком поводке тщательно обыскивает мальчиков (вдруг у кого-то из этих паразитов при себе спички?) и запирает их. Они укладываются в деревянные ящики с соломой. Некоторые зарываются так глубоко, что даже голов не видно. Мыши шныряют поверху. Ребята мгновенно засыпают.
Вилли снится недавний побег из воспитательного учреждения. Он приехал в Берлин под поездом, весь в масле, копоти и еле живой от страха. Пронизывающий ледяной ветер, металлический грохот и лязг, камни, отскакивающие снизу, искры из-под колёс. Стоит разжать окоченевшую руку, и ты фарш… Тогда Вилли почти поверил, что весь этот ужас послан ему в заслуженное наказание. Надо было слушаться воспитателей и быть им благодарным — за суп из половой тряпки с ароматом керосина, за возможность тяжело и монотонно трудиться под их надзором, за окрики и побои.
Марку снятся дом и родной брат, с которым они совершенно друг на друга не похожи. Их отец-пролетарий женился на матери, девушке из богатой еврейской семьи, по расчёту, который не оправдался: родители не простили её и не захотели видеть внуков. От издевательств разочарованного мужа, беспросветной бедности и работы до кровавых мозолей женщина умерла, когда старшему сыну Тедди было шестнадцать, дочке Хенни — пятнадцать, ну а Марку — четырнадцать. Тедди отец ненавидел, к Марку был равнодушен. Любил только девочку, но не так, как родители любят детей. Теперь она где-то проститутничала, Марк прибился к Кровным братьям и звал Тедди с собой, но тот остался дома. Окончил школу лучше всех в классе и поступил на фабрику учеником бухгалтера. Отец отбирал у него всё, что он зарабатывал, называл его (за сильное сходство с матерью) «еврейским отродьем» и бил смертным боем. Тедди не мог уйти. Почти с рождения он испытывал болезненную привязанность к своему мучителю — этому германскому богу войны, который казался ему завораживающе красивым. Лёжа на полу, Тедди смотрел вверх большими влюблёнными глазами. Смотрел на взлетающие золотые волосы, на звонкие черты, мечущие громы и молнии, на нежную кожу сильной гибкой шеи, на аккуратные руки, сжатые в гранитные кулаки. Смотрел и не чувствовал боли от ударов. Марк не разделял и не понимал этой любви. Сам он почти точная копия отца и давным-давно превзошёл старшего брата как ростом, так и силой. В детстве восполнял недостаток витаминов штукатуркой со стены и гнилыми овощами, но это не мешало ему крепнуть и здороветь с каждым днём. Когда он был ещё совсем крошечным, мать обеими руками не могла разжать его кулачок.
Людвигу снится тюрьма, где он провёл два месяца из-за какого-то негодяя, который уговорил его за одну марку получить чемодан в камере хранения Штеттинского вокзала. Багажная квитанция оказалась краденой. В станционном отделении полиции Людвиг, конечно, сказал, что он не вор, ну да кто ж ему поверит? Беглому, без документов.
Впрочем, Фриц, может быть, и поверил бы? Или счёл бы необходимым действовать согласно инструкции? Он ведь всё-таки полицейский, а значит, долг для него превыше всего. По крайней мере, в подавляющем большинстве случаев. Эрни поворачивает голову. Узнавание знакомых мест и явлений, очевидно, не доставляет Фрицу удовольствия.
Людвига везут сначала на Александерплац, оттуда в Моабитскую тюрьму — многоэтажный каменный колодец с железными лестницами, железными галереями, железными переходами, железными решётками и железными дверями. Надзиратель заглядывает к восемнадцатилетнему узнику через глазок и не видит ничего необычного: мальчишка предписанным образом застилает постель и прибирается в камере, хлебает мучной суп из алюминиевой миски, отправляет естественные надобности, вяло листает затрёпанную книжку и плачет, плачет, плачет — уронив голову на стол или стоя вздрагивающей спиной к двери, уткнувшись в подушку или глядя в облезлый потолок, тихо и стыдливо, как бы внутрь себя, или в голос, уже безо всякого стеснения. Кадр налагается на кадр: с полупрозрачного календаря слетают листки, а по лицу Людвига катятся слёзы. Только один раз он плачет от радости — когда Братья контрабандой передают ему посылку. В ней сигареты, пирог, шоколадка, палка колбасы и записка: «Держись, старик! Мы тебя ждём!»
Из тюрьмы Людвиг должен вернуться в заведение, из которого сбежал два года назад. Конвоир не груб с ним, не заковывает его в наручники и даже покупает ему десяток папирос. Парню стыдно подводить хорошего человека, но свобода дороже всего. Воспользовавшись столпотворением в метро, Людвиг даёт дёру и возвращается к Братьям.
Эрвину снится его первый раз. После бегства из заведения ему не терпелось как можно скорее сделать то, чего молодой здоровый организм давно и мучительно требовал. Его просветили: «Иди на ярмарку, которая возле Шиллингбрюке». И вот он, наполнив карманы скопленной мелочью, идёт туда — в этот круглогодичный сад наслаждений, синоним рая для всей берлинской шпаны. За общественной уборной «мужчины» в возрасте от четырнадцати до двадцати лет, сдвинув кепку на затылок и свесив сигарету из уголка рта, с видом знатоков выбирают себе «женщин» от двенадцати до восемнадцати, гордо демонстрирующих свои достоинства. Эрвину нравится пухленькая Клерхен, а Клерхен нравятся качели-лодочки. Такса стандартная, «мороженое и покататься», но Эрвин джентльменски щедр: не ограничиваясь требуемым, он спускает на свою даму всё, что есть. Лодочка взлетает в поднебесье, карусель звенит, машинки на «Железном озере» бьются друг о друга, заставляя Клерхен взвизгивать и хватать Эрвина за коленки. Шоколадные обёртки шуршат, лимонад пенится.
Наконец дама ведёт кавалера в свою каморку. Глухой барабанный бой имитирует возбуждённое биение нетерпеливого сердца. Голова Эрвина лежит на подушке. Клерхен зажимает ему рот, чтобы хозяева не услышали, чем промышляет их горничная. Чуть разомкнутые пальцы дебютанта не хватают девичье тело, а прикасаются к нему легко и немного растерянно. Глаза то широко раскрываются, то часто моргают, то зажмуриваются от почти болезненного напряжения. Нос сопит и шмыгает. На виске вздувается жилка. Из-под ресниц выкатывается слеза.
Вот и всё. Обнажённой плоти в этой сцене меньше, чем изображается на иных коробках с печеньем, которые дарят детям. Только здесь нет розовой приторной пошлости, а есть настоящее… ну если не чувство, то ощущение. Поэтому, как и предсказывала Ютта, по рядам зрителей пробегает возмущённый шепоток.