Ювелиръ. 1812. Война (СИ), стр. 50

Я нахмурился.

— Пыль?

— Увидели нашего гонца, начали спешно разворачивать обоз, стягивать пехоту. Французы нагрянули позже.

Из своей прежней жизни я отлично помнил про отход генерала Неверовского. В школьных учебниках эту мясорубку сокращают до трех абзацев, обозначая стойкость пехоты, наскоки Мюрата и само отступление. А ведь за этит строками не видно офицера, который талантливо и умело руководил своими бойцами.

— Обозы вытянули?

— Частично. Тяжеляк скидывали по ходу, назад погнали ближайших. Неверовский рубил, де сначала патроны и раненые. Остальное — в канаву. Какой-то интендант до сих пор скрипит зубами из-за потерянного сундука с офицерским фарфором.

— Значит, выжил раз злится, — усмехнулся я.

Фигнер согласно махнул головой.

— В целом, начали рано стягивать людей. Вышло коряво, какой порядок на узком тракте среди вопящих ездовых и ржущих коней. Однако роты понимали маневр, французы думали врубиться в маршевую колонну, в итоге напоролись на готовых воинов.

Да уж, красоты во всем этом нет и в помине. Хрипящие лошади и пехотинцы, вжимаются плечом в плечо, благо машина смогла внести свою лепту, перехватили курьеров врага.

— Строй прорвали?

— Висели на волоске. В одном месте кирасиры почти смяли первую шеренгу. Отбились, где-то подмяли телеги, часть людей порубили у канавы. Крови пролито изрядно, но главное то, что дивизия не разбежалась по кустам. К Смоленску отходили слаженно, насколько это вообще возможно после такой молотилки.

Я быстро набросал текст. Внутри шевельнулось тщеславие ювелира. Хотелось, чтобы клиент лично похвалил сработавший механизм. Надо отвыкать от этих привычек. Уж если заказчики выжили, то это можно считать достаточной платой.

— Французы догадались о перехвате?

— Шут их знает. Один пленный зубоскалил, говорил, русские слишком прытко свернулись. Оправдывал собственную неудачу.

Мы еще раз прогнали маршрут по карте. Мельница, брод, смена и точка перехвата.

На бумагу легли несколько абзацев. Одна «Аврора» дала дивизии фору в пару часов. Перечень выполненных маневров. Главная мысль: благодарить за исход нужно русскую пехоту. Шестеренки лишь подвезли время.

Разведчик пробежал глазами текст.

— Годится.

Я усмехнулся.

— Красный — только первая кровь на смоленском тракте, —произнес Фигнер. — Часы выиграли, но Мюрата не остановили.

— Знаю.

— Дальше начнется кромешный ад.

Спрашивать подробности я не стал. Слово «ад» дополнительных пояснений не требовало.

Мой взгляд зацепился за чехлы со стволами у стены. Пара часов форы никак не спасала Смоленск от скорого пожара. Зато Неверовский получил шанс принять бой лицом к врагу.

Фигнер сжевал сухарь и запил водой из фляги. Вытер лезвие ножа о голенище и вытащил новую Смоленскую карту.

Мне нужно было отправить депешу Кутузову.

— Что по Смоленску? Только без слухов.

— Опросил барклаевских, адъютанта Багратиона, обозных. Матерятся.

Разведчик ткнул пальцем с грязным ногтем в перекрестье дорог.

— Пехота у стен встала, решили, что отступать хватит. Багратионовские офицеры с барклаевскими чуть не грызутся. Орут друг на друга прямо на марше. Одни кричат про позор, другие — про сохранение строя.

Я разглядывал заляпанный грязью лист. Смоленск был для меня просто страницей в учебнике истории, но сейчас это сотни беженцев на тракте. Сделав короткую пометку на полях своей ведомости, я поднял взгляд.

К навесу приковылял прапорщик с замотанной кровавым бинтом щекой.

— Что на выезде? — Спросил Фигнер.

Офицер покосился на мою трость.

— Давка там, повозки колесами сцепились. Пехота прямо по раненым прет, интенданты из-за сундуков в морды друг другу бьют.

— «Авроры» мелькали?

— Лекарская прошла по обочине. К ней увечных на руках таскали. Потом курьерская проскочила. Ее пытались использовать под тяжелых, но ваш уперся, сказал, приказ.

Голос у прапорщика был безэмоциональный, без какого-либо восторга перед чудо-техникой.

— Скольких забрали лекари? — спросил я.

— Троих, кому совсем край. Остальные сами побрели.

Прапорщик ушел.

— Рвут машины, — бросил Фигнер. — Штабной капитан требовал грузить канцелярские сундуки. Ваш сказал, люди важнее. Тот орал про арест, но рядом ударило ядро, так сразу заткнулся.

Под вечер заявился доктор Беверлей в сюртуке в бурых пятнах. Волосы слиплись от пота, он с ходу грохнул на стол список.

— Площадка у тракта. Столы. Кипяток. Корпия. Носильщики. И телеги.

— Много телег?

— Буду просить шесть. Все равно дадут три.

Интенданта мы нашли у вскрытых ящиков, где он лихорадочно сверял клячи с накладными. Завидев залитого кровью доктора, сразу пошел в отказ:

— Подвод нет!

Я сунул ему под нос приказ.

— Шесть свободных телег. Расчистить площадку, шестерых на переноску.

Он пробежал глазами подпись Кутузова.

— У меня сухари и архивы. Дам две.

Доктор подошел вплотную к нему.

— Три. Или вон тот с распоротым брюхом подохнет прямо у тебя.

Интендант покосился на носилки. Раненый пускал розовые пузыри, скребя пальцами шинель.

— Три сейчас, — сдался обозный. — Четвертую ссажу с бочек через час. Людей дам.

Перевязочную развернули у колодца. Солдаты быстро сбили столы, вестовой разжег костер под котлами. Через полчаса подкатила наша амортизированная «Аврора».

— Давай тяжелых! — крикнул старший экипажа.

Беверлей ткнул скальпелем в сторону трех кульков шинелей на земле. Баба в рваном платке вцепилась в носилки с молодым барабанщиком.

— Барин, его на мягкую!

Доктор приподнял мальчишке повязку на груди.

— Выживет на телеге. На машину — вон того, с раздробленным тазом.

Женщина завыла. Я велел солдатам привязать телегу с барабанщиком сразу за машиной. Чтобы Беверлей проверял его на привалах.

На закате примчалась курьерская «Аврора». Сбросили дежурному пакет, потребовали свежих лошадей. Тут же подскочил какой-то штабной с сундуком. За ним седой майор с контуженым офицером.

Старший машины посмотрел на меня.

Я указал на пакет.

— До штаба. Срочно. Этого — к Беверлею. Бумаги — на телеги обоза.

Штабной открыл рот, собираясь качать права, но заметил вдалеке самого Кутузова и сник.

В темноте к костру тянулись выжившие. Уставший курьер жевал хлеб, глядя в огонь. Обожженный офицер материл командование, сдавшее город. Обозный, оравший до этого на беженцев, молча сгрузил на землю свой мешок и посадил в телегу бабку.

Я молчал. Все эти события перемешались в огромную кучу всего. Я не мог разорваться, при этом прекрасно знал, что ничего лучшего уже не сделать. Все слишком завертелось и запуталось, начиная от той истории, которую я знал и заканчивая моим вмешательством в нынешнюю реальность. Оттого и сумбур и от применения пневматики, и от использования «Аврор».

Я плыл по течению, с ярым желанием побарахтаться. И кажется есть пара интересных мыслей как вылезти из этого кома проблем с наименьшими потерями.

К полудню добрались до полевого лазарета. Беверлей трясся на козлах санитарной машины, вцепившись в лекарский ящик. Каждые полверсты проверял склянки. Мои стрелки топали следом, встречные шарахались от них.

Телеги стояли аккуратно, что редкость для тракта. Увечные направо, казенные ящики налево, порожняк — в смену. На обочинах стояли мои стрелки. У санитарной повозки двое проверяли крепления носилок.

Беверлей спрыгнул на землю.

— Идем к Кульневу. Подводы потом.

Мы подошли к сараю за яблонями, куда транспортировали генерала.

Кульнев лежал под шинелью. Осунулся страшно, губы в трещинах, глаза запали. Узнаваемыми остались только бакенбарды.

Услышав шаги, он приоткрыл глаза.

— Яков Петрович, — негромко позвал Беверлей.

Генерал дернулся приподняться. Доктор вжал его плечо в настил.

Кульнев перевел взгляд на меня.

— Ваш эскулап опять мной командует, — еле слышно выдавил он.