Ювелиръ. 1812. Война (СИ), стр. 51

Я сдерживая радость рассматривал вояку. Беверлей влил ему в рот воды из ложки.

— Покой, — бросил хирург мне. — Перевязка по часам. Бульон.

Этого краткого мига хватило мне для того чтобы увериться что этот человек в этой истории будет жить. И кто знает каких еще делов натворит. Уж с его-то неуёмностью, сложно что-либо предсказать.

Мы вышли на воздух. У обочин ждали сотни раненых.

Часть наших стрелков ушла с курьерами, часть охраняла ящики. Лукьян и Антипка таскали воду и разгружали фуры. Молодой Якунчиков работал без остановки, Антипка терся рядом, зыркая по сторонам.

Пока я рассматривал это небольшое подворье, потянуло дымом, такое было не внове. Война без пожаров редко бывает, поэтому были у нас «пожарные», которые споро решали проблему. За избами истошно заголосила баба и кто-то заорал про ребенка внутри.

Лукьян сорвался с места, схватил у колодца мокрую ряднину, накинул на голову и вошел в огонь. Двое солдат сунулись следом, но быстро отшатнулись. Они принялись поливать косяк из ведер.

Жахнула прогоревшая балка. Лукьян вывалился из дверей. На руках — завернутый в мокрые тряпки кулек. Ступив за порог, он передал девчонку солдатам и упал на колени. Хватал ртом воздух рывками. Антипка заверещал.

Я подошел и опустился рядом. Рванул ему воротник рубахи.

— Голову ниже. Воду сюда.

Беверлей швырнул Лукьяну на лицо мокрую тряпку и потянулся к пуговицам его кафтана.

Лукьян перехватил руку хирурга.

— Дымом взяло… пройдет.

Движение слабое, да и пальцы дрожат. В этот момент влез Антипка. Отшвырнул руку доктора, закрыв Лукьяна собой.

— Не трожь!

Лукьян вцепился в рукав наставника.

— Уйди… жив я.

Антипка подхватил Лукьяна под руку. Тот шел тяжело, прикрывая ладонью распоротую рубаху.

К вечеру пожар залили. Лукьян валялся на сене, его верный пес Антипка сидел у колеса санитарной повозки, вцепившись в его кафтан.

На следующее утро заявился Толстой, который развернул свою канцелярию возле меня. Одного писаря посадили у колеса санитарной повозки, второго — на пустой сухарный ящик, третьего пристроили у бочки. Бумаги придавили камнями. Писарям приходилось поминутно смахивать рукавом дорожную грязь с листов. Курьеры со сменными лошадьми ждали поодаль.

Я вычитывал черновики, сводки: раненые, подводы, забитые обозами тракты, точки с водой, французские разъезды. Писарь монотонно читал вслух, я сверял, Толстой чиркал кому какой пакет.

Мы готовили три копии: Барклаю, Багратиону и в Главную квартиру Кутузову. Мгновенной связи не получалось. Одна машина ушла ночью с тяжелыми. Другая вернулась и требовала лошадей. Третья торчала где-то у двора. Подготовленные точки и механика резали время доставки, но разбитые гати и чужие заставы не вписывались в уравнение. И это еще граф присовокупил Устав, который требовал Кутузов.

Тем не менее, раньше донесения расползались, один штаб получал живой рассказ, другой — пересказ через адъютанта, а третий и вовсе бумагу с опозданием в сутки. Теперь хотя бы база уходила одновременно. Барклай, Багратион и Кутузов могли собачиться, но хотя бы теперь они могли опираться на одни и те же цифры.

А чуть позже заявился Фигнер. Из-под слоя пыли блестели только глаза. Лошадь под ним, однако, не шаталась. Спрыгнув на землю, он шлепнул на доску свернутую карту.

— Французский штаб.

Толстой отложил уголь.

— Откуда?

— Пара местных проводников, кучер из реквизированных фур, наш лазутчик при их фуражирах. Плюс пленный писарь из обоза. Сведения сопоставил. Где расходятся — укажу.

Вот так, коротко и по делу.

Фигнер развернул карту. По трактам за Смоленском цепочкой шли угольные крестики: деревни, постоялые дворы, мельницы. Возле некоторых стояла латинская «B».

— Это кто? Сам Бертье? — спросил я.

— Его канцелярия. Сам он там бывает не всегда. Но след вроде бы штабной.

Толстой вопросительно глянул на меня. Для обычного пехотного генерала фамилия Бертье звучала не так громко, как Даву или Ней.

— Луи-Александр Бертье, — пояснил я. — Начальник главного штаба Бонапарта. Мозговой центр. Расписания, маршруты, приказы корпусам, логистика — все идет через него. Наполеон решает, Бертье превращает это в приказы и курьеров.

Сколько ночей я с Юсуповым «играл» на тактической карте, представляя ему возможности именно Бертье — не сосчитать.

— Если убрать его — и приказы превратятся в хаос, — добавил Фигнер.

Толстой проигнорировал реплику.

— Дальше.

Фигнер ткнул в крестик.

— Здесь прошли повозки с картами. Гвардии в охранении мало, в основном жандармы. Здесь французские квартирьеры выбивали дом с сараем. Здесь меняли свежих лошадей для курьера к Даву. Штабные фуры идут отдельно от общего обоза и без лишнего шума.

— Самого Бертье кто-то видел? — спросил Толстой.

— Пленный писарь божится, что видел его у стола. Но писарь может врать, цену набивать.

Фигнер вытащил сложенный пополам лист, исписанный мелким французским почерком.

— Хозяйственная роспись. Достали через кучера: кухни, коновязи штаба, караулы, фуры с архивом.

Я пробежал глазами строки. Сокращения, цифры, пометки. Порядки быта выдают штабные привычки лучше любого шпиона.

— Для операции этого не хватит, — сказал Толстой.

— Для операции — нет, — согласился я. — Но для разработки маршрута — вполне.

Граф посмотрел мне в глаза.

— Пока — только наблюдение.

— Разумеется.

Толстой отлично понял, к чему идет дело. После успешного перехвата Удино перед нами маячила крупная, но и стократно более защищенная цель, через которую идет управление всей французской машиной.

Именно это я и хотел осуществить. Отвлечь наших «Аврорами», пневматикой и прочими «прогрессорскими штучками», но самому при этом захватить или уничтожить Бертье — мозг штаба Наполеона.

Толстой и Фигнер как-то странно на меня посмотрели. Неужели я слишком громко думал?

Глава 21

Тронуться от Смоленска не вышло, застряли на трое суток у дороги. Толстой воткнул полевой участок на стыке обозных маршрутов. Утром грызлись из-за подвод, днем дрались за воду.

Беверлей не отходил от перевязочного стола. После пожара он пристроил Лукьяна к телегам, на легкую работу, раненые шли сплошняком.

Вечеру пришел Фигнер.

— Главный штаб французов не получается проверить, слишком уж плотно там охраняют всех. — сказал он хмуро.

Толстой хмыкнул, он прекрасно понимал насколько сложная задачка у разведчика.

Фигнер достал бумажки.

— Мой человек видел смену лошадей для курьера к Даву. Здесь, здесь и тут.

Толстой хмуро уставился на карту.

— Думаешь Бертье?

Все и так понимали, чьи это люди. Читать лекции о том, как функционирует вражеский штаб, было некому и незачем.

— Связь, — подал голос Фигнер. — Самого Бертье нам не вряд ли можно взять. Дюрока тоже. А курьера — почему бы и нет.

Толстой задумчиво протянул:

— Берем бумаги, значит…

— Поддерживаю, — добавил я. — Перехватываем курьеров. Если попадется птица крупнее — смотрим по ситуации.

Толстой согласился, он всегда так работал — видел края ямы, в которую мы лезем.

Мы с ним отошли к бочке, Толстой достал кутузовский мандат на диверсии. Светлейший дал добро на работу по связи в целом, без деталей. Если пустить план по штабным инстанциям, он к утру обрастет и визами, и доносчиками.

Толстой прихлопнул мандат ладонью.

— Вот наши рамки. Как именно перехватывать курьеров — решим на месте. А вот голову снимут с меня.

— Одно условие, — встрял Фигнер. — Сведения по штабным сначала нужно проверить через фуражиров.

— Дельно, — бросил Толстой.

Так и порешили. Прискакал вестовой от Главной квартиры и скинул на стол пакеты, а сверху положил плотный конверт — массивный сургуч, размашистый почерк: «от Петра Афанасьевича Якунчикова».