Ювелиръ. 1812. Война (СИ), стр. 49
— На поток не выйдет.
— Предполагаете или знаете наверняка?
Капкан захлопнулся, отговорки про «положение дел» или «сводки разведки» здесь не прокатят. Старик загонял меня в угол, предлагая выбор между враньем и правдой.
— Я знаю достаточно, чтобы не страдать самоуверенностью, — подбирая слова, ответил я.
Кутузов долго сверлил меня взглядом.
— Скользкий ответ.
— Это все, что у меня есть.
Адъютант у стены едва заметно напрягся, благо главнокомандующий проигнорировал.
— Безопасные ответы, сударь, войн не выигрывают. А вот опасные знания нужно держать на очень крепкой цепи.
Старик не стал лезть в бутылку, не требовал раскрыть карты, не допытывался о моих прозрениях, ему хватило понимания того, что мой источник существует, и я помалкиваю. Его волновало другое — моя система тормозов.
— Если в следующий раз ваши расчеты дадут сбой, кто вас остановит? — прямо спросил он.
— Толстой. По стрелкам — Пахомов. По раненым — Беверлей.
— И вы им подчинитесь?
— После того болота — обязан.
Кутузов хмыкнул и сгреб в стопку рапорты и ведомости.
— Бумаги оставляете здесь. Сверю с отчетами Витгенштейна и записями Толстого. До вечера сидеть при дежурном.
Вот так, Толя, аудиенция окончена.
Я поднялся, опираясь на трость.
— И вот еще что, — бросил Кутузов мне в спину, когда я уже выходил. — По погибшим. Адреса семей найдите и передадите мне через дежурного.
— Исполню.
Выйдя в коридор, я наконец выдохнул.
Уточненный лист по убитым дежурный офицер забрал ближе к вечеру. Вписав туда уезды, деревни и помещиков, я намеренно составил бумагу максимально сухо.
Оставив меня дожидаться вызова, Беверлей ушел выбивать повозки у местных докторов. Требовал он своеобразно, тыкал лекарей носом в свои записи, отбирая чистую воду, полотно и людей для перекладки раненых. Спустя час зашуганные эскулапы Главной квартиры уже прятали от британца грязные бинты.
Две тройки егерей остались охранять ящики прямо в штабном коридоре. Сдвинувшись в сторону от бегающих курьеров, парни дружно молчали, привлекая к затянутым чехлам с пневматикой нездоровое внимание. Сунувшийся с расспросами караульный получил от старшего короткое «Инструмент», после чего разговор заглох.
Греющиеся у печи штабные зашептались про «леших». Пропустив болтовню мимо ушей, я придвинулся к стене. Достали уже, сплетни эти.
Вынырнув из кабинета в сумерках, дежурный позвал меня к главнокомандующему.
Расположение бумаг на столе Кутузова сменилось, теперь поверх рапортов по Удино и ведомостей лежали исписанные мелким канцелярским почерком листы. Адъютант стоял у окна с ручкой.
— Списки убитых принял, — Кутузов кивнул на бумаги. — Запросы семьям пойдут через полки, проконтролируйте.
— Сделаю.
Вытянув следующий лист, старик продолжил:
— За маршала Удино представляю вас к прапорщику. До утверждения Государем служить будете в правах сего чина. Соответствующую бумагу составят.
Внутренне я давно просчитал вероятность такого исхода, однако дыхание все равно сбилось. Первый офицерский чин радовал.
— Благодарю, ваша светлость.
Кутузов проигнорировал уставной ответ.
— Офицерский чин дается под задачи, — произнес он. — Состоять будете при Главной квартире. Особые поручения по механике, курьерской связи, лекарским телегам и воздушным ружьям.
Зашуршало перо адъютанта. Главнокомандующий просто легализовал то, чем я и так занимался с самого начала: латал дыры на стыке инженерии, логистики и медицины.
— В полевых условиях подчиняетесь Толстому, — продолжал главнокомандующий. — Тактика и караулы остаются за графом. В командование строевыми частями лезть запрещаю. Зато подводы, материалы и обозные сведения требуйте напрямую у местных начальников по предписанию, под запись.
— Полномочия ясны.
— Закончатся ваши полномочия на первом же упертом интенданте. В такой ситуации достанете мандат и заставите мерзавца письменно обосновать отказ.
Получив от адъютанта готовый лист, Кутузов внес пару правок и размашисто расписался. Забрав оригинал, я пробежал глазами текст, грамотная бумага. Мандат давал мне доступ к дорожным картам и мастеровым.
— Касаемо «пневматики», как вы ее называете, — старик тяжело оперся на стол. — Ваши ружья начнут требовать генералы. Составьте устав их боевого применения.
Началось. Вот как им объяснить что это капризная и дорогая штука?
— На чем сделать акцент?
— На тех вещах, благодаря которым ваши люди выжили в болоте. И на тех, из-за которых могли там сгнить.
Загибая пальцы, я перечислил главное: привязка к погоде, защита оптики, пути отхода, лимиты по давлению. Огромное количество времени на обучение я выделил особо.
В итоге он улыбнулся и махнул рукой, чтобы я подготовил бумаги. Собственно они давно готовы, Толстой постарался, но я не буду об этом распространяться. Разговор был окончен. Поклонившись, я покинул кабинет.
Выйдя в коридор, я застал любопытную сцену. Проходивший мимо штабной офицер брезгливо покосился на моих егерей. Услышав тихий комментарий дежурного про «людей Саламандры», щеголь переменился в лице и поспешил обойти их стороной.
У ящиков меня перехватил Беверлей.
— Ну? — с ходу спросил он.
— Прапорщик.
— Прекрасно. Это надо отметить.
Он буркнул что-то веселое и удалился. Пока я провожал взглядом редкопьющего Фому Фомича, который «отметить» собрался мое новое звание, я направился в свой уголок, который оборудовал наш исхудавший Отряд.
Вроде получилось сделать первый шаг к исполнению своего грандиозного плана. Удино не даст соврать. Кто следующий?
Глава 20
На четвертый день моего штабного сидения заявился Фигнер. Выглядел он дико, странный плащ, пудовая корка грязи на сапогах, рожа в царапинах, на пузе французская пряжка, а в кулаке зажата карта.
Спас положение мой стрелок. Парни дежурили у ящиков.
— Свой, — бросил он часовому. — Пропусти к Григорию Пантелеевичу.
Караульный покосился на длинные зачехленные ружья у стены. Перевел взгляд на лица моих парней и отошел.
Я выбрался из-под навеса. Фигнер сбил с шапки пыль и попросил напиться. Жадно глотая воду из кружки, он цепко изучал моих парней. Две тройки держались особняком, стволы замотаны в плотные чехлы, никто их толком не видел. Местные все продолжали крестить стрелков «лешими», от французов заразились.
— Красненская дорога?
— Начал оттуда. Дальше собирал обрывки по лазаретам и дворам. Самой свалки не застал, допрашивал выживших. Контуженный подпоручик, казак со сменными лошадьми, обозный, мельник-проводник. Показания сходятся.
Фигнер расстелил карту на ящике и придавил углы кружкой и ножом. Поля пестрели пометками: брод, заслон Неверовского, конница. Лист весь в грязи и заляпан кровью.
— По машинам сколько наших там крутилось?
— Одна, всего одна. Остальные завязли: часть работает на Багратиона, несколько экипажей вывозят раненых. У нас осталось два десятка на всю армию, да и те размазаны тонким слоем.
Я стукнул набалдашником трости по ящику. Двадцать штук из тридцати.
— Кто вел?
— Экипаж с линии Барклая. Фамилию старшего выясняю, ребята пошли в обход тракта. Сначала срезали через двор у мельницы, затем вброд. На мосту образовалась пробка из телег. У мельницы у нас была сменная пара и запасная упряжь. Ваша школа?
— Варвара оборудовала эти точки еще весной.
— Этот мужик спас дело. На броду лопнула постромка. Казак божится: без готовой замены сели бы там как есть.
Я нахмурился.
— Успели предупредить Неверовского?
— Да, еще до удара конницы. По времени пока не ясно, мельник клянется про четыре часа, раненый подпоручик выразился точнее: успели скинуть барахло с телег и построить батальоны до того, как на дороге поднялась пыль.