Последний полет, стр. 17

— Они промокли. Бедные дети, что с вами приключилось?

Его брат и он сам полностью отдавались заботам матери, которая и не думала бранить их.

— Они простудятся. Поторопитесь, Мария. Вытрите им головы, они насквозь промокли. И волосы тоже. Боже мой, лишь бы не заболели. Завтра не пойдёте в коллеж. Останетесь дома. Не хочу, чтобы вы подхватили какую-нибудь болезнь. Вы только посмотрите на них!

Франсуа посылал брату улыбку заговорщика. Они выиграли целый день, им не придётся вставать спозаранку, они смогут провести его с матерью. Мария принесёт им на завтрак ревеневое варенье.

— Нужно, чтобы они быстро поправились. Мария, у Вас осталось ещё немного ревеневого варенья? Это лучшее лекарство от простуды.

— Есть ещё одна или две банки. Не могу сказать точно, но пойду посмотреть.

Благодарных взглядов мальчишек было достаточно, чтобы бравая крестьянка, из которой сделали мастерицу на все руки, догадалась о мошенничестве. Но как устоять перед парой этих прелестных маленьких шалопаев!

Шумят потоки воды. Чтобы не замарать башмаки, ему приходится скакать, чтобы добраться до уцелевших от бомб участков тротуара.

Он мог бы пройти прямо в отель «Флорида», но предпочитает заглянуть сначала в бар дю Шикот, где можно встретить авантюристов разного рода и разношерстных мошенников, военных корреспондентов крупнейших газет из стран, которые поддерживают один или другой лагерь, цензоров, экспертов по части правдивых и ложных новостей, которые позволяют обоим лагерям оправдывать то, что оправданию не подлежит.

Зал переполнен. Сначала он пожалел, что не отправился обсохнуть прямо домой. Но это сожаление исчезает сразу, едва он переступил порог: на него обрушивается море музыки. Гитара поддерживает своим горячим шёпотом старую песенку бандонеона. Официант с трудом отыскивает для него свободное место за столом, за которым уже сидит какой-то тип в пуловере с воротником. Его почти слишком шикарная кожаная куртка повешена на спинку стула. Он пьёт джин с ангустурой. За тем же столом расположилась девушка с квадратным лицом, сколоченная подобно укротителю хищников. С ней худощавый мужчина. Носит галстук своей бывшей школы. Оба выглядят навеселе, вкусив каталонской виноградной водки, которую всего несколько дней назад ухитрились доставить сюда. Скоро будет плохо с мукой и сахаром, но не с водкой!

Пьющий джин вовсе не разговорчив. Соседство двух остальных ему явно не по нраву. Короткий взгляд вокруг. Сутолока на подходах к бару затрудняет проход. Не очень охотно Антуан садится за столик, указанный ему официантом.

— Сигарету? — предложил он соседу.

И протягивает ему пачку американских светлых сигарет.

— Смотри-ка, ещё один! Где вы их нашли?

— У меня осталась ещё пара блоков.

— Лучше поберегите их. По нынешним временам они обеспечат Вам любые пропуски в мире!

Теплый и насмешливый голос выдавал чудесный американский акцент.

— Англичанин? — спрашивает Антуан.

— Нет, американец. Работаете на радио?

— Странный вопрос.

— Все гражданские со странной походкой работают на радио.

— Это заявление, от которого не отказался бы американский журналист в поиске материала для газеты.

— Вы, по всей видимости, хотели сказать писатель.

— Американская литература не существует, а потому нет и американских писателей.

После такой провокации мужчина поднял голову и, кажется, впервые посмотрел на него. Он отклоняется слегка назад, глубоко затягивается, ждёт, пока дым медленно доберётся до лёгких, затем выпускает дым через ноздри. В глазах промелькнула улыбка.

— Мне недостаёт Парижа. Это город, который я люблю больше всех городов в мире. Вы знакомы с Парижем?

И добавил, не дав ему ответить.

— Всё же у нас были Эдгар По, Герман Мелвилл, Генри Джеймс. Но и Вы правы, наши первые писатели могли бы остаться жить в Англии. Но они ухитрились как-то укоренить на американской почве концепции, идеи, истории, пришедшие прямиком с другой стороны Атлантики. Они использовали слова, употребляли обороты, которые никто не употребляет в Новой Англии. Они великолепно знали английскую литературу. Да, они обладали здоровым, строгим, глубоким рассудком, но были очень скучны. Они писали, будто приводили доказательства. Они уподоблялись друг другу, следили друг за другом, если нужно было, прибегали к самоцензуре, дабы не разрушить каноны академизма, который, по их мнению, должен был позволить достичь совершенства в литературном творчестве. Что-то вроде Ваших трёх постоянных — места, времени и... Что там было третьим?

— Действия. Применение этого правила позволило создать шедевры.

— Писатель должен работать в одиночестве. Он осуждён жить в одиночестве, находить на дне своей собственной бутылки пищу для вдохновения.

— А что в Америке, в ваших бутылях лишь виноградная водка, у всех ваших писателей один и тот же стиль, один и тот же подход, те же нелепости?

— Зато у Вас много разных вин, так?

Он не обижается. Этот спор почти разбудил его. Он забавляется.

— Алкоголь, скорее, один и тот же, а вот опьянение разное. Разная глубина, разная реакция. У меня голова всегда кружится по-разному, когда переберу! — добавляет собеседник.

— Разве способно опьянение преодолеть то, что не способна сделать женщина — заставить писателя отказаться от своего одиночества?

— Не знаю, я не писатель.

— Я тоже.

И американец продолжает.

— Американские писатели много зарабатывают. И вовсе не потому, что пишут хорошие книги. Тем не менее, это так. А так как они получают много, газеты решают, что они великие писатели, ведь они продают много книг, приносящих им большой доход. И тогда люди бросаются читать великого писателя, а его издатель уже требует от него новую книгу, и ещё книгу, и ещё, и продаются они всё больше; растёт и гений писателя в соответствии с ростом продаж его книг.

Наши американские писатели-мужчины похожи на Mere Hubbard, Мамашу Гусыню, грызут тайком кости, которые они украли у сторожевых собак академизма. Что касается наших писательниц, те думают, что они эдакие Жанны д’Арк, хотя и не затеяли ни одной битвы. Некоторые разоряются после первого гонорара, другие паникуют после первых критических стрел, некоторые придумывают себе учеников, некоторые стараются спасти свою душу, описывая сотни раз одну и ту же интригу, но разными чернилами.

— Вы строги к своим соотечественникам.

— Скорее, весьма объективен. Кого из американских авторов вы читали?

— Помню книжку Марка Твена «Геккельбери Фин», она очаровала меня, когда мне было пятнадцать или шестнадцать лет.

— Вам повезло прочесть лучшую книгу во всей американской литературе. И остановитесь на этом. Больше ничего не читайте. Всё, что было написано в США, вышло из этой книги.

— Хотя её окончание показалось мне странным по отношению ко всей этой истории.

— Согласен, нужно было остановиться там, где негра Джима отняли у мальчишек. Это настоящий финал. Да, я ж не представился. Меня зовут Берни.

— Друзья зовут меня Тонио.

— Спасибо за честь причислить меня к своим друзьям! Я, пожалуй, слишком много выпил этим вечером. Не хочется говорить об этой проклятой войне, лучше поговорим о том, что напоминает мне о счастливых днях, когда мальчишкой я ходил с отцом ловить лосося. Чего Вам хотелось в детстве?

— Я хотел стать святым. Мне так долго внушали, что это было при любых раскладах единственное пожелание, что я сам поверил в то, что стану святым. Вечером я засыпал, веря в то, что утром, проснувшись, обнаружу, что стал святым. Рано утром я был очень разочарован, убедившись в том, что остался прежним. Я думал, что эта милость мне была отказана за то, что ночью начинал ненавидеть нашу служанку, которая не подбросила дров в печь в моей спальне, хотя там было очень холодно.

— Если бы Вы стали святым, что бы это Вам дало?

— У меня выросли бы крылья, и я смог бы летать.

Женщина, похожая на докера, обращается к ним. Тон категоричный.