Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 26

Я уходил из полуподвала в приподнятом настроении. За одно утро я обзавёлся и стратегическим активом, ради которого стоило воевать, и преданным человеком, который будет за него драться, и трибуной, с которой я завтра заговорю со всей Америкой напрямую.

Глава 15

Эфир назначили на следующий вечер, в прайм-тайм.

Студия HTV в Нью-Йорке оказалась поменьше, чем у калифорнийской KTLA, — жаркой, тесной. Под потолком гроздьями висели прожекторы, и жар от них стоял такой, что уже через десять минут рубашка липла к спине; недаром, я заметил, гримёр припудривал всех выходящих в кадр так густо, будто готовил к похоронам, — иначе лица бликовали и текли. Громоздкие камеры на резиновых колёсах, толстые, как удавы, кабели по полу, суфлёрских бегущих строк ещё не изобрели, и ведущий держал реплики на картонных карточках. И — главное, всё это шло вживую. Оговоришься, ляпнешь лишнее — вся Америка увидит это в ту же секунду, и назад не отмотаешь.

Меня это, признаться, не пугало, а раззадоривало. Я-то знал про камеру то, чего здесь ещё не знал никто. Знал, что в неё нельзя говорить, как с трибуны, — в неё нужно говорить, как с одним-единственным человеком по ту сторону, тихо, доверительно, будто вы вдвоём на кухне. Знал, что короткая фраза бьёт сильнее длинного периода, что пауза весомее слова, что улыбнуться в нужный момент — половина победы. Всему этому Америка научится ещё только через десятилетия, в эпоху, из которой я пришёл. А я умел это уже сейчас.

Формат сделали как вечернее разговорное шоу: ведущий, два кресла, между нами столик, за спиной — задник с логотипом HTV, а в студии, ярусами, живая публика, десятка три человек, для дыхания зала и живой реакции. Рядом со мной, во втором кресле, посадили Эстер — в строгом, элегантном светлом костюме, собранную, красивую. Символ преемственности, живое доказательство, что кровь Херста никуда не делась, а сидит тут, рядом с новым владельцем, по доброй воле. Мы условились заранее: она говорит мало, но веско, и всем своим видом показывает — семья не растоптана, семья с нами.

Ведущий, лощёный малый по имени Джек Саппл, начал издалека, с любезностей, но я видел по его глазам, что карточки в его руке припасены с запасом. И точно — размявшись, он пошёл в атаку.

— Мистер Миллер, — сказал он, глядя то на меня, то в объектив, — вся страна называет вас пиратом. Говорят, вы за одни выходные, обманом и силой, разорили семью, которая полвека служила американской журналистике. Что вы на это ответите?

В студии повисла тишина. Публика подалась вперёд. Вот он, момент.

Я не стал горячиться. Наоборот — чуть помолчал, глядя прямо в камеру, спокойно, почти по-домашнему.

— Знаете, — сказал я негромко, — я вырос, читая газеты Херста. Как и вы. Как и, наверное, половина этой студии. — Я обвёл рукой зал. — И хочу вам прямо сказать — я никого не разорял. Корпорация Херста больна, и больна давно. Неэффективное управление, огромные долги, которые копились годами. Я не поджёг дом. Я вошёл в дом, который уже горел, и вынес из огня то, что можно спасти: газеты, рабочие места, само имя Херста. Посмотрите вон туда.

Я махнул рукой в сторону зала, где в первом ряду сидела наряженная в розовое платье с жакетом Эстер. Камеры тут же повернулись к ней.

— Это мисс Херст. Первая американка, которая вошла в совет директоров крупной американской корпорации. И тем самым сохранила преемственность с семьей Херстов. Мисс Эстер будет заниматься в компании кадровыми вопросами, редакционной политикой, благо она имеет большой журналистский опыт. Очень надеюсь, что мы сможем вместе вывести Херст Корп. из кризиса.

По залу прошёл одобрительный гул, Эстер согласно покивала. Джек понял, что тут ловить нечего и сразу же переключился на другую тему:

— Хорошо. Но давайте начистоту, мистер Миллер. Вы — издатель «Ловеласа». Журнала, который одни называют смелым, а многие — попросту порнографией. Проповедники предают вас анафеме, Ку-Клус-Клан объявил вам, как говорят в Италии, вендетту. И вот теперь этот человек владеет солиднейшими газетами и радиостанциями Америки. Как порядочным читателям теперь быть?

Публика замерла — вопрос был из тех, что бьют под дых. Я усмехнулся.

— А давайте спросим у них, — я кивнул на зал. — Скажите честно: кто из вас хоть раз в жизни заглядывался на красивую женщину? Поднимите руки, не стесняйтесь.

Зал засмеялся, кто-то поднял руку, потом ещё, по студии прокатился хохоток.

— Вот видите, — я развёл руками. — Я не делаю ничего постыдного. Я делаю модный журнал про красоту, стиль жизни — и не спрашиваю у ханжей разрешения любоваться жизнью. А те, кто жжёт Ловелас под окнами издательства, — это, между нами говоря, те же самые люди, что вчера жгли неугодные книги, а позавчера — ведьм. — Я сделал паузу, посмотрел в камеру и добавил тише: — А что до газет — не бойтесь за них. Хорошая газета говорит правду и не боится сильных. При Херсте так было, и при мне так будет. Я не собираюсь делать из «Геральд» второй «Ловелас». У каждого издания своё лицо. Даю вам слово.

Ведущий открыл было рот для следующего выпада — про тюрьму, я уже чуял, — но я его опередил. Перехватил инициативу, подался вперёд и заговорил сам, глядя в объектив, будто ведущего тут и не было, будто я разговариваю напрямую с каждым, кто сидит сейчас у мерцающего экрана в своей гостиной.

Я рассказал им про планы развития корпорации — про телевидение. Про то, что оно изменит всё: как люди узнают новости, как отдыхают по вечерам, как видят мир. Что я, новый владелец корпорации Херста, намерен строить не вчерашний день, а завтрашний, — общенациональную телевизионную сеть, которая придёт в каждый дом от океана до океана. Развлечение, музыка, новости, живые лица — всё вместе, каждый вечер, бесплатно, прямо к вам домой. Я говорил горячо, но просто, короткими фразами, с улыбкой, — и видел по лицам в студии, по загоревшимся глазам публики, что попал. Что они слушают уже не пирата и не порнографа, а человека, который рассказывает им про их же будущее и зовёт в него.

Финал нужен был мощный. И я его придумал заранее.

— Уверен, что Соединенным Штатам не только нужны федеральные сети, но и общенациональная телевизионная премия! И я готов такую премию организовать и даже выделить… пятьдесят тысяч долларов ежегодно на поощрение лучших передач и программ.

Когда загорелась табличка «эфир окончен» и погасли слепящие софиты, в студии на секунду повисла тишина — а потом публика зааплодировала. Сама, без подсказки. Ведущий, вытирая взмокший лоб, жал мне руку и говорил, что такого эфира у них ещё не было, про премию вообще бомба. Корриган стоял в тени за камерами, и лицо у него было, как у человека, увидевшего чудо. А я знал: завтра вся страна будет говорить не про пирата, ограбившего Херстов, а про молодого магната, который с экрана, глядя тебе в глаза, пообещал привести будущее прямо к тебе в гостиную, да еще пятьдесят штук выкинул на это будущее одним движением руки… Одним эфиром я перевернул всё, что месяц лепили про меня чужие передовицы.

Эстер, когда мы вышли из-под софитов в прохладу коридора, посмотрела на меня долгим, странным взглядом — в нём было и восхищение, и что-то ещё, потеплее.

— Ты их околдовал, — сказала она тихо, поправляя элегантный платок на шее. — Я такого никогда не видела! И про премию сильно.

— Читал, что в Северном Голливуде уже сделали нечто подобное. Премия Эмми. Слышала?

Эстер покачала головой.

— Но они награждают калифорнийские студии, такой междусобойчик. А надо все на национальном уровне.

— Так просто купи эту премию. Чтобы не с нуля все делать.

Я улыбнулся. Делегируй и отнимай прибавочную стоимость. Вот главный принцип капитализма!

— Это и будет твоим первым заданием. Свяжись с организаторами, обсуди цену. Если приемлемая, то заходим в сделку. Если заломят, то сделаем свою.

— Хорошо, Кит, я все сделаю — Эстер пристально посмотрела на меня, не отводя глаза, тихо произнесла — Идём ко мне! Тут недалеко. Выпьем кофе. Ты заслужил. Да и… поговорить хочется, без всех этих камер и софитов. Я вся взмокла.