Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 25

Потому что Говард — к моему удивлению и злости — принял сторону банкиров. Он, обычно взбалмошный и непредсказуемый, вдруг заговорил голосом холодного дельца: дай банкам залог, Кит, это стандартная практика, здание — просто обеспечение, никто его не тронет, если платить по графику, чего ты уперся из-за куска бетона. Дитрих поддакивал, Холлистер кивал с явным удовольствием — ему любая моя проблема была маслом на душу. И я вдруг ясно увидел расклад: три голоса Хьюза плюс три голоса банкиров — это шесть против моих трёх. В первом же серьёзном вопросе меня продавливали, и продавливал в том числе человек, которого я считал союзником.

Мы схлестнулись. Не в крик, но жёстко, глаза в глаза. Небоскрёб я не отдам, сказал я, и точка. Это не просто ликвидный актив в таблице Пембрука — это флаг на башне, адрес власти, штаб, сердце. Отдать его в залог — значит с первого дня посадить себе на шею удавку: чуть оступился с платежом и все. Резать периферию, продавать здания ю в захолустье — на это я, скрепя сердце, иду. Но флагман неприкосновенен. Найдём другое обеспечение — доли в станциях, что угодно. Но не это здание.

Говард смотрел на меня стеклянным, кодеиновым взглядом, и в этом взгляде впервые читалось не партнёрство, а что-то похожее на пробу сил. Кто здесь главный. Я запомнил этот момент. Запомнил хорошо.

А потом я бросил на стол козырь — и сломал им всю игру.

Хватит, сказал я, спорить о том, что заложить и что отрезать. Вы все смотрите не туда. Вы делите вчерашний день — газеты, типографии, недвигу. А я вам скажу, где лежит настоящее золото этой корпорации, из которого мы и будем гасить весь ваш кредит по нашему двухлетнему плану с опережением. И это не типографии.

Телевидение.

У Херста, объяснил я, уже есть существенный телевизионный задел — работающие станции и телеканалы по разным городам, а главное — пакет заявок на вещательные лицензии в доброй дюжине штатов, поданных сразу после того, как в прошлом году сняли федеральную заморозку. Эти заявки пылятся в архиве, потому что старики-газетчики считали телевизор балаганной игрушкой и не развивали направление. А это не игрушка. Это будущее. Через несколько лет телевизор будет в каждом американском доме, и он выпьет кровь из газет досуха — сначала рекламу, потом читателя, который превратится в зрителя. Тот, кто сегодня сидит на лицензиях, завтра держит за горло всю страну.

Так вот мой план, сказал я. Не резать, а строить. Не распродавать активы за гроши, а вложиться в телевидение: достроить сеть, добыть все оставшиеся лицензии по штатам, запустить общенациональный круглосуточный канал. Формат — прежний, проверенный: развлечения плюс новости, в правильной пропорции. Время чистых новостей, круглосуточной информации ещё не пришло, публика к такому не готова, — но развлекательная сеть с новостными вставками выстрелит немедленно. И даст тот денежный поток, из которого мы за два года спокойно закроем и вашу кредитную линию, и старые долги.

Я выложил на стол цифры по росту телевизионной рекламы. С 40 млн. долларов в 50-м году, до 65 млн. по прогнозу в 53-м. Сумашедший рост. Который через десять лет похоронит вообще весь рынок газетной и журнальной рекламы — там останутся крохи.

За столом задумались всерьёз. Я видел, как в глазах Вайнберга — старого, битого, чующего деньги за милю — зажёгся интерес. Морган переглянулся с Пембруком. Даже Дитрих на секунду перестал кривиться. Идея была крупная, дерзкая — и пахла большими деньгами, а на этот запах слетаются даже те, кто минуту назад точил на тебя нож. Ведь я предлагал им кратный рост. А иксы все любят.

Ничего до конца в тот вечер не решили — договорились вернуться к телевизионному вопросу и к параметрам реструктуризации отдельно, изучив цифры. Но главное я сделал: сбил их с наскока, увёл от залога небоскрёб, выстроил ясную двухуровневую схему рассрочки через офшор и посеял в этих головах зерно, которое, я знал, прорастёт. Потому что я-то видел будущее. А они еще нет.

Расходились по одному. Хьюз, уходя, задержал на мне тяжёлый, мутный взгляд — и я понял, что первая трещинка между нами пролегла. Ничего, мне эти игры все хорошо знакомы. Пободаемся.

* * *

Телевизионный отдел Херста ютился на двух нижних этажах старого крыла — не в парадном небоскрёбе, а в примыкавшем к нему приземистом здании, куда я спустился на следующее утро, отыскав дорогу по указателям. Уже по одному тому, как это хозяйство было запрятано с глаз долой, в полуподвал империи, читалось отношение старых газетчиков: телевидение держали за бедного родственника, за блажь, которую терпят из приличия.

Директора отдела звали Джек Корриган. Лет сорока, худой, нервный, с воспалёнными от недосыпа глазами и вечной сигаретой, он вышел мне навстречу с таким лицом, будто шёл на собственную казнь. И я его понимал. По всему зданию уже второй день гулял ужас перед новой метлой, а телеотдел, убыточный, дорогой, вечно клянчащий денег, был первым кандидатом под нож при любой чистке. Корриган, надо думать, всю ночь прощался со своим детищем и теперь ждал только одного — когда я произнесу приговор.

Мы прошлись по его владениям, и он, поначалу деревянным голосом, потом всё живее, показывал хозяйство, знакомил с сотрудниками. Я слушал и складывал картину. Выяснилось, что задел у Херста был приличный — куда лучше, чем я смел надеяться. Работающая станция в Балтиморе и Нью-Йорке — HTV, одна из самых ранних в стране, приносившая, впрочем, одни убытки. Богатейший опыт кинохроники, накопленный за десятилетия, — операторы, монтажёры, архивы, налаженное производство сюжетов. И главное, то, ради чего я сюда и спустился: проверить пакет заявок на вещательные лицензии. Целая дюжина городов — Чикаго, Питтсбург, Сан-Франциско, Детройт, Лос-Анджелес и дальше по списку, — заявки, поданные ещё осенью пятьдесят второго. Корриган годами писал докладные записки наверх, доказывал, что телевидение — это будущее, умолял о финансировании, а его отфутболивали, урезали бюджет до нитки, держали на голодном пайке. Человек воевал за своё дело в одиночку против всей косной газетной верхушки — и почти отчаялся.

Наслушавшись, я огорошил его.

Я сказал, что ничего резать не собираюсь. Наоборот. Что телевидение отныне — не бедный родственник, а главное направление всей корпорации, локомотив, ради которого, по большому счёту, вся эта война и затевалась. Что бюджеты его отдела не урежут, а увеличат в разы. Что штаты не сократят, а раздуют. Что тесные два этажа в полуподвале — это временно, и скоро под телевидение пойдут лучшие площади в главном здании. И что мы будем строить не одну станцию, а общенациональную круглосуточную сеть.

Корриган слушал меня, и я буквально видел, как у него отпадает челюсть. Он, привыкший годами оправдываться и выпрашивать, вдруг услышал от начальства «проси больше». Я нажил себе в этом человеке фанатично преданного союзника в одну короткую встречу.

А потом я перешёл к делу, ради которого, помимо прочего, и пришёл сегодня.

Смена владельца Херста, объяснил я Корригану, — это сейчас новость номер один во всей стране. Все газеты конкурентов взахлёб пишут про пирата Миллера, который проглотил вековую империю, лепят из меня чудовище. Так вот, сказал я, давай-ка мы этим воспользуемся. Дадим стране увидеть меня живьём. Не через кривое зеркало чужих передовиц, а напрямую, глаза в глаза. Эксклюзивное интервью нового владельца корпорации — в прямом эфире HTV. Пусть Америка сама посмотрит и послушает, что я за зверь.

Корриган ухватил идею мгновенно — телевизионщик в нём сразу полыхнул азартом. Это же сенсация, это же рейтинг, это же заявка на всю страну: корпорация делает новость о самой себе, из первых уст, в прямом эфире. Мы тут же прикинули формат — вечерний прайм, студия, ведущий, немного публики в зале для живой реакции, что-то вроде вечернего разговорного шоу, в котором я уже участвовал в декабре на другом телеканале. Договорились готовить эфир на ближайший вечер, пока новость горячая, пока вся страна гудит.