Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 24

— А вот и он! — загремел Хьюз, увидев меня. — Господа, виновник торжества!

Вайнберг с Морганом обернулись, заулыбались, подняли бокалы. Мне сунули в руку хрусталь с шипучим золотом, кто-то хлопнул по плечу, посыпались поздравления — блестящая операция, чистая работа, Уолл-стрит будет изучать её годами, биржа уже отрастает обратно… Белый дом тоже доволен, что все прошло гладко.

А я прошёл через весь кабинет — мимо них, мимо шампанского, мимо окон с Манхэттеном — к столу. К тому самому огромному столу красного дерева во главе кабинета, за которым десятилетиями сидел старик Херст. К столу, с которого правили империей.

И сел. В хозяйское кресло.

А потом, не удержавшись, сделал то, о чём мечтал, кажется, с самой первой минуты этой войны. Закинул ноги на столешницу красного дерева — прямо в ботинках, скрестив щиколотки, — откинулся в глубоком кожаном кресле и заложил руки за голову.

За окнами до самого горизонта лежал Манхэттен. А я был Аттилой-победителем, что въехал в этот покоренный город.

— Победа, господа — сказал я — Полная и безоговорочная!

Глава 14

Сразу, в тот же день, провести Совет директоров не получилось. Банкиры быстро поднабрались, Хьюз то и дело подливал, одновременно отвечая на поздравительные телефонные звонки — друзья и партнеры уже откуда-то знали, что это была его интрига, восхищались победой. Я тоже оказался утоплен в сотни дел, срочных бумаг, будто сама корпорация Херстов сопротивлялась моему наскоку и пыталась заболотить меня в текучке.

Смогли собраться только на следующий день — 3 марта.

Расселись за длинным столом в том же пентхаусе. Девять кресел, девять голосов. От Хьюза — сам Говард, его «авиацербер» Ноа Дитрих, человек с постным лицом, которого всё это по-прежнему бесит, но он вынужден молчать и третий, некто Рэймонд Холлистер, вице-президент «Хьюз Тул» по правительственным связям, — отставной полковник ВВС с солдафонской выправкой и брезгливо поджатыми губами, для которого я, «порнограф с зайцами», был живым оскорблением. От банков были все те же лица — Сидни Вайнберг, «Мистер Уолл-стрит», Генри Стёрджис Морган и приданный ими сухарь Артур Пембрук, партнёр «Морган Стэнли» по реструктуризациям, «человек-ножницы» с портфелем таблиц и выкладок. Почему ножницы? Он собирался нарезать корпорацию на куски.

И двое от меня.

Я сходу ввёл в совет Эстер Херст — тут никто и слова не сказал, преемственность, кровь основателя, всем понятно, хотя и неприятно. А следом — Маргарет Стайн. И вот тут за столом повисла тишина, а затем пошёл сдержанный, но явственный ропот.

Их можно было понять. Крупнейшая частная медиакорпорация Соединённых Штатов, стол, за которым сидят внук Джона Пирпонта Моргана и «Мистер Уолл-стрит», — и в Совете директоров разом две женщины. Молодые. Эстер ещё туда-сюда, наследница, символ, цена за то, чтобы не морочится с банкротством. Но Мардж? Брокерша, пусть трижды толковая, — в высший орган управления херстовской «империей»? Для этих людей, воспитанных в мире, где женщине место в лучшем случае за пишущей машинкой в приёмной, это было почти неприлично. Дитрих переглянулся с Холлистером, Морган чуть приподнял бровь, Пембрук поджал губы. Пошло шушуканье вполголоса, кто-то кашлянул.

Но проглотили. Проглотили, потому что возразить по существу было нечего: Мардж провела всю операцию по скупке долга, она знала финансовую подноготную Херста лучше любого из них и лучшего CFO нам было сейчас не найти. Поворчали, переглянулись — и утёрлись. А я мысленно усмехнулся: привыкайте, господа. Мир меняется, просто вы этого ещё не заметили — теперь вот эти в юбках тоже люди.

Первым вопросом избирали CEO. И тут, несмотря на всю кислоту на лицах хьюзовских подпевал, спорить никто всерьёз не стал — это было оговорено ещё в Аспене, чёрным по белому: операцию веду я, кресло исполнительного директора моё. Дитрих поморщился, Холлистер что-то пробурчал про репутационные риски, но Хьюз, вялый от новой порции кодеина, предложил голосовать и все дружно подняли руки. Нотариус зафиксировал, дело сделано.

А дальше начался торг, ради которого банкиры, собственно, и слетелись.

Слово взял Пембрук — и разложил на столе свои таблицы. Человек-ножницы приступил к делу без всяких сантиментов. Он выкатил план. Списки. Готовые, заранее составленные списки того, что надо резать, продавать и закрывать. Закрыть с десяток убыточных или околонулевых в смысле прибыли газет в мелких городах — тех самых, что старик Херст держал из принципа, из тщеславия, ради флажков на карте страны. Продать недвижимость — здания редакций, землю, типографии. Порезать штаты, свернуть часть радиостанций. Голая арифметика: вот актив, вот его цена, вот сколько выручим, вот как вернём деньги. Ни одной живой мысли о том, что это работающий организм с тысячами людей внутри. Просто туша на разделочном столе, и мясник размечает мелом, где рубить.

А в довершение Пембрук, а за ним Морган с Вайнбергом, дали понять, что хотят в обеспечение выданных мне кредитов вот этот самый небоскрёб. Здание, в котором мы сидели.

Тут я их и остановил.

Господа, сказал я, давайте не хвататься за скальпель, пока не разобрались, где у нас на самом деле болит. Вы все прекрасно знаете финансовое положение Херста. Так давайте разложим долг по полочкам, а уже потом решим, что резать и резать ли вообще.

И я разложил.

Смотрите, как всё устроено на самом деле. Есть два уровня долга, и их нельзя валить в одну кучу. Первый — это векселя и облигации Херста, те самые сорок шесть миллионов, которыми мы его и удавили. Так вот: погасить их живыми деньгами корпорация, разумеется, не может, денег таких нет. Но их и не надо гасить. Потому что держатель этих бумаг теперь — мы. Мой офшор, «Сэндс оушен». То есть Херст-корпорация должна по этим бумагам, по сути, самой себе, своему новому хозяину. А значит, мы можем их спокойно реструктурировать — растянуть, отсрочить, переоформить в долгосрочный долг на два-три года. Одним росчерком. Живых денег это не требует, а баланс расчищает здорово.

Банкиры слушали, и Вайнберг чуть подался вперёд — он уже понимал, куда я клоню.

Но есть, продолжил я, второй уровень. И вот это — настоящий долг. Это те деньги, которые мой офшор занял у вас, господа, чтобы всю эту скупку провернуть. Кредитная линия, на которую куплены бумаги Херста. Плюс старые банковские кредиты самой корпорации. Вот это — живой, внешний долг, перед вами. И его никаким росчерком не спишешь.

И вот тут, сказал я, я предлагаю простую и логичную схему. Мы не режем империю на куски и не суём вам под залог небоскрёб. Мы делаем иначе. Вы, банки, пролонгируете кредит, выданный моему офшору на покупку бумаг Херста, — продлеваете его на пару лет, на разумных процентах. А мой офшор, получив эту отсрочку сверху, зеркально реструктурирует весь долг Херст-корпорации вниз — растягивает его на те же два-три года. Долг как бы протягивается сквозь офшор: вы даёте время мне, я даю время корпорации. И пишем спокойный план погашения на два года вперёд. Часть, так и быть, вынем и заплатим сразу — из продажи откровенно непрофильной недвижимости, пустующей земли, зданий, того, что и правда не жалко. Но это всё равно не мгновенно — дело это не быстрое, так что и она ложится в тот же двухлетний график.

За столом задумались. Схема была чистая, и все за столом это понимали: вместо панической распродажи по бросовым ценам — управляемая рассрочка, где каждый уровень долга страхует следующий. Банкам возвращают всё, до цента, просто не завтра, а за два года и с процентами сверху — что им, в сущности, только выгоднее.

Но за небоскрёб они всё-таки упёрлись. Пембрук сухо заметил, что рассрочка рассрочкой, а обеспечение по продлённому кредиту всё равно нужно, и здание в центре Нью-Йорка — самый ликвидный залог.

И вот тут, впервые за весь наш союз, между мной и Хьюзом пробежала трещина.