Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 19

Начинаем завтра. С утра. Двадцать седьмого.

Они замялись — заговорили про план, про то, что бить условились после закрытия торгов, в пятницу вечером, чтобы выходные погасили панику, чтобы рынок не успел среагировать в тот же день. Всё верно. Всё правильно. Мы это и планировали — тихо, чисто, по-снайперски, ударить в закрытый рынок и получить два дня форы при мёртвой бирже. Красивый был план.

Но красивого плана больше не существовало. Я это понимал ясно, как никогда, и втолковал им это в трёх фразах.

Если мы будем ждать до вечера пятницы, объяснил я, у Херста будет ещё почти двое суток. А ему теперь хватит и часа. Стоит слуху обрести форму — стоит завтрашней газете выйти с заметкой «кто-то скупает долги Херста», — и старый лис Кросетти забегает, засуетится и кинется искать деньги. А деньги для такого имени найдутся. Другой банк, инвестиционный синдикат, богатый частник, готовый войти в акционеры за живые деньги.

Да, сказал я, ударив утром при открытой бирже, мы поднимем панику среди бела дня. Да, рынок дёрнется, кто-то потеряет, поднимется вой. Ну и чёрт с ней, с биржей. Один день паники — не конец света. В Белом доме утрутся и переживут нервный день, невелика беда. А к понедельнику всё уже будет решено — Херст ко дну, холдинг наш, — и биржа спокойно отыграет своё падение назад. Обвал на выходных зарастёт к началу недели, как царапина. Зато Херст к понедельнику будет мёртв и закопан.

Выбор простой, закончил я. Либо мы бьём завтра утром — грязно, шумно, с потерями, но наверняка. Либо мы ждём идеального часа в пятницу вечером — и рискуем не ударить вообще никогда. Я выбираю завтра с утра.

Банкиры переглянулись ещё раз — и сдались. Против этой логики возразить было нечего. Порешили: удар прямо в восемь, с открытием бухгалтерии Херст корп. Предъявляем векселя к досрочному погашению разом, всем пакетом; Херст не платит; срабатывают перекрёстные ковенанты, обваливая следом облигации и банковские кредиты; кредиторы захлопывают линии. Собственно, эти кредиторы сидели передо мной прямо сейчас. От них зависело, пойдет ли лавина вниз по склону. К вечеру пятницы Херст в дефолте, выходные он проведёт в агонии, а в понедельник мы придём принимать наследство.

— А где Говард? — поинтересовался Морган — Такие вопросы решать без него…

— Он… приболел — соврал я.

Банкиры переглянулись. Все еще сомневаются. Надо их дожимать, от них, а не от Хьюза, все зависит.

— У меня в Херст корп. свой шпион. Буду держать руку на пульсе и сразу вам все сообщать курьерами.

А вот это банкирам понравилось. Серьезный подход.

— Хорошо, завтра с утра начинаем.

Договорившись, я вышел на Уолл-стрит, поднял воротник от сырого февральского ветра — и, не садясь пока в машину, отыскал телефонную будку на углу. Была ещё одна мысль, которая пришла мне в голову ещё в переговорной, пока банкиры мямлили про испорченный план. Мысль сугубо личная, приятная и до неприличия циничная.

Я позвонил Китти, в Лос-Анджелес.

Объяснил ей — коротко, без лишнего, — что завтра рынок ждёт нехорошее. Тряхнёт, и крепко. И что нам с этого грех не поживиться. Пусть, распорядился я, прямо сегодня, во-первых, открыть брокерский счет в нашем банке. Во-вторых, тихо запилить на доступный кэш короткие позиции. Не по самому Херсту — тут я усмехнулся про себя, — по Херсту играть нельзя, его корпорация закрытая, семейный траст, никаких акций на бирже, шортить нечего. А вот по тем, кто с ним связан. Продать без покрытия корзину — акции банков, что кредитуют Херста, бумаги крупных газетных домов, рекламных агентств, всего медийного сектора, который дёрнется вниз от одной новости, что газетный гигант рушится. Поставить, короче, на завтрашний обвал. Панику устраиваю я — так почему бы мне на ней же и не заработать?

Китти, умница, всё поняла с полуслова, только уточнила пару цифр и обещала всё устроить тихо и получить максимальное плечо от брокера. Дело то верняк!

Я повесил трубку, чувствуя себя превосходно. Где-то на краю сознания шевельнулась ленивая мысль, что лет через двадцать-тридцать за такие фокусы — самому устроить крах и на нём же сыграть на понижение — будут сажать, и надолго. Появятся строгие комиссии, злые прокуроры, слово «инсайдер» станет ругательным. Но это будет потом. А сейчас, в благословенном пятьдесят третьем, за это ещё не сажают. Рынок дикий, вольный, без узды. Грех не воспользоваться.

Я сел в машину. Всё было готово. Фитиль подожжён и тлеет.

Завтра с утра — рванёт.

* * *

Двадцать седьмого февраля рвануло с самого утра.

Я сидел в штабе на снятом этаже, и отсюда, из этой прокуренной комнаты с меловой доской, дирижировал всем. А работало всё как отлаженная машина, которую мы так долго собирали по винтику. Ровно к открытию рынка юристы, нанятые в Нью-Йорке, двинулись в путь — курьеры с плотными пакетами официальных требований расходились по адресам: в финансовую дирекцию Херста, в банк-платёжный агент, попечителям семейного траста. Каждый пакет — это предъявление наших векселей к немедленному досрочному погашению. Всех двенадцати миллионов, разом, до последней бумажки. А следом, вторым эшелоном, пошли требования по облигациям. По тем, по которым должен был быть выплачен купон.

В штабе стоял гвалт. Восемь телефонов звонили не смолкая, брокеры Дрейка сидели на линиях, Мардж диктовала, сверяясь с реестром, бэк-офис в соседних комнатах щёлкал арифмометрами, подбивая суммы. На доске росли галочки — предъявлено, вручено, подтверждено. Электричество в воздухе было такое, что, кажется, чиркни спичкой — и вспыхнет.

А к полудню на лентах информ. агентств появилась новость — неназванная группа инвесторов сосредоточила в своих руках контрольный пакет долговых обязательств медиакорпорации Херста и, по слухам, предъявила их к погашению разом; над одной из старейших газетных империй страны нависла угроза враждебного поглощения. Всё. Этого хватило. Фитиль догорел до бочки.

И тут началось самое интересное — то, что я наблюдал не своими глазами, а через Полли, а Полли через свою перепуганную секретаршу в приёмной Кросетти. Информация текла ко мне почти в реальном времени, обрывками, звонками, записочками, — и складывалась в картину чужой агонии, которую я смаковал, как хороший коньяк.

На верхних этажах небоскрёба Херста творился ад. Экстренное совещание, потом второе, потом третье. Финансовый директор Липман, та самая серая мышь, проморгавшая ловушку, метался с бумагами и, по словам секретарши, был бел как полотно, ему уже вызывали скорую. Сам Кросетти заперся с юристами. Они быстро поняли механику: предъявлены векселя, платить нечем, а следом по перекрёстным оговоркам просыпаются все остальные долги — облигации, а главное, банковские кредиты на двадцать восемь миллионов. Вся конструкция рушилась разом, как и было задумано.

Дальше пошли звонки в банки. И вот тут я слушал доклады с особым наслаждением. Херст кинулся к своим кредиторам — тем самым, что годами давали ему деньги, — умолять о срочной ликвидности, о перекредитовании, хоть о какой-то отсрочке. И получал отказ. За отказом отказ. «Чейз Манхэттен» — нет. Следующий банк — нет. Третий — сожалеем, не сейчас. Один за другим, как костяшки домино, ложащиеся в ряд. Двери захлопывались перед носом Херста одна за другой, и он метался в сужающемся кольце.

А потом — апофеоз. Они кинулись в Вашингтон. Кросетти, по докладу секретарши, лично поднял свои старые связи, звонил в Белый дом — империя Херста десятилетиями обслуживала власть, поддерживала кандидатов, дружила с президентами, и теперь пришёл час предъявить эту дружбу к оплате. И знаете, что им ответили? Мне передали почти дословно, и я хохотал в голос. Им ответили вежливо и холодно: администрация подобными делами не занимается, это сугубо рыночный спор хозяйствующих субъектов, решайте сами. Умыли руки. Вся многолетняя дружба Херста с властью в решающую минуту обернулась пустотой. Ещё бы — ведь настоящее вашингтонское «Добро» был выдан нам.