Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 20

Загнанный в угол, Херст заметался по рынку в поисках хоть какого-то кэша, чтобы наскрести на покрытие предъявленных векселей. И начал сбрасывать бумаги, что были на балансе корпорации — что-то продавать в спешке, по бросовым ценам, лишь бы выручить наличность. А это, в свою очередь, только подлило масла в огонь: рынок увидел, что гигант в панике распродаётся, и просел ещё сильнее. Паника кормила сама себя.

И вот тут я потирал руки уже в самом буквальном смысле.

Потому что вчерашняя моя задумка сыграла безупречно. Короткие позиции, которые Китти тихо открыла накануне через наших брокеров, — корзина акций банков-кредиторов Херста и всего медийного да рекламного сектора, — к середине дня двадцать седьмого принесли отличные плоды. Связанные бумаги валились на восемь, десять, двенадцать процентов от одной новости о крахе газетного колосса. Я прикинул в уме: при той позиции, что мы держали, чистыми за один этот день набегало где-то тысяч триста, может и полмиллиона поднимем. Если Китти удалось взять большое плечо. За день. Из воздуха — точнее, из паники, которую я сам же и устроил. Панику устраиваю я, на панике я же и наживаюсь.

К концу дня, когда биржа закрылась десятипроцентным падением, оставив Херста истекать кровью, в штабе зазвонил телефон. Приглашение. Нас ждали в небоскрёбе Херста. На переговоры.

Началось.

* * *

Пошли втроём: я, Хьюз и Мардж. Говард к вечеру немного очухался от своего кодеинового тумана, отослал куда-то подальше Ноа, подобрался, нацепил маску — на людях он ещё умел собираться. Мардж, застёгнутая на все пуговицы, с папкой реестра под мышкой, — мой финансовый снайпер. И я.

Небоскрёб Херста встретил нас гулким мрамором вестибюля, бронзой, тяжёлыми люстрами — той старой, имперской роскошью, какую строили магнаты золотого века, когда денег было немерено, а вкус был к монументальности. Нас молча провели к лифту и подняли на самый верх — в пентхаус-офис, венчавший здание. И пока лифт полз вверх, а потом пока мы шли по устланному коврами коридору мимо портретов покойного старика Херста, его родственников в тяжёлых золочёных рамах, я смотрел по сторонам и чувствовал, как во мне поднимается что-то горячее и хмельное.

Кабинет наверху был великолепен. Огромные окна во всю стену, а за ними — весь Манхэттен, раскинувшийся внизу в вечерней синеве, залитый миллионом огней, с торчащими шпилями небоскрёбов, с лентой реки, с бесконечной сеткой улиц, уходящей за горизонт. Захватывающий вид. Вид властелина.

И я шёл по этому кабинету и думал одну простую, пьянящую мысль: скоро вся эта потрясающая красота — и этот кабинет, и этот вид, и этот небоскрёб, и вся империя под ним — будет моей. Останется только дожать.

За длинным столом нас ждали. Знакомый мне Херст-младший — все также холёный, породистый, но с той рыхлостью в лице, что выдаёт слабость. Один раз я его осадил, сломаю и второй. Рядом — Кросетти, генеральный: сухой, жилистый, с цепким тяжёлым взглядом, тот самый работяга, что выгрыз себе путь наверх и теперь готовился драться за своё детище насмерть. Этого сломать вряд ли получится. И чернявый Липман с папками, глаза бегают, этот уже сдался.

И началась бойня.

Херст-младший сорвался почти сразу. Он не выдержал и пяти минут для приличий и расшаркиваний — вскочил, побагровел, сорвался на крик. Негодовал, что это разбой, пиратство, что мы бандиты в костюмах, что его отец в гробу переворачивается, что он не отдаст семейное дело каким-то выскочкам-порнографам и авиационным параноикам. Брызгал слюной, тыкал пальцем. Я смотрел на него спокойно, почти с сочувствием. Истерика — это не сила. Это капитуляция, которая ещё не признала себя капитуляцией.

Кросетти был другим. Он не кричал. Он давил — холодно, профессионально, по существу. Мы найдём деньги, чеканил он, глядя мне в глаза. К понедельнику найдём. Вы блефуете, вы не потянете банкротство такого масштаба, это годы тяжб. А главное — вы скупали наши облигации по дисконту, за шестьдесят центов с доллара. Если мы упрёмся и выкрутимся, если реструктурируем долг, вы застрянете с этими бумагами и потеряете миллионы на разнице. Вы рискуете больше нашего, мистер Миллер.

— Не найдёте, — отбрил я коротко. — Все двери, в которые вы сегодня стучались, я закрыл ещё вчера. И в Вашингтоне вам, я слышал, уже объяснили, что помощи не будет. Так что денег вы не найдёте, мистер Кросетти. Ни к понедельнику, ни после.

Он открыл было рот, но я поднял руку.

— Впрочем, спорить с вами сейчас смысла нет. Вам ещё предстоит провести выходные — покорчиться, обзвонить последних знакомых, убедиться самим, что спасения нет. Не буду мешать. — Я обвёл их всех взглядом. — А в понедельник у вас будет очень простой выбор. Ровно два варианта.

Я говорил спокойно, и от этого спокойствия, я видел, им становилось хуже, чем от любого крика.

— Вариант первый. В понедельник, в десять утра, мы снова собираемся здесь, в этом кабинете. И вы подписываете продажу «Hearst Corporation». Сумму в договоре мы поставим скромную. Символическую. Скажем… два доллара.

Хьюз рядом коротко, сухо рассмеялся.

— Два доллара, — с удовольствием повторил я, еще раз всаживая этот нож им в тело и проворачивая его. — И тогда всё проходит тихо, культурно, без скандала. Вы сохраняете лицо, мы получаем корпорацию.

— А второй? — сквозь зубы процедил Кросетти.

— А второй вариант — мы в понедельник утром несём заявление в суд по банкротствам. Ваши счета арестуют в тот же день. Десять тысяч ваших сотрудников по всей стране в одночасье окажутся на улице — наборщики, репортёры, редакторы, все. А мы по итогам банкротства всё равно заберём нужное — недвижимость по всем городам, типографии, товарные знаки, архивы. Только заберём через суд, с молотка. Распродадим за бесценок — и с лихвой отобьём всё, что вложили в скупку ваших долгов, включая ваш хвалёный дисконт. Вы проиграете в любом случае, Кросетти. Разница лишь в том, проиграете вы тихо и с достоинством — или громко, с треском, пустив по миру десять тысяч семей. Выбирайте.

Тут уж и Кросетти на миг потерял своё каменное самообладание, а Херст-младший разразился новой порцией угроз и ругани — что засудит, что поднимет прессу, что дойдёт до Верховного суда, что мы ещё пожалеем. Пустое. Слова загнанного зверя, который скребёт когтями по стенкам захлопнувшейся клетки.

Мы поднялись. Разговаривать больше было не о чем — всё, что нужно, я сказал.

— До понедельника, господа, — кивнул я. — Десять утра. Подумайте на досуге. И посоветуйтесь с женами.

Я внимательно посмотрел на Кросетти. От него все будет зависеть.

И мы вышли, оставив их там, наверху, наедине с их прекрасным видом на Манхэттен и с их погибающей империей.

В лифте, когда двери сомкнулись, Хьюз впервые за весь день ухмыльнулся почти по-человечески.

— К понедельнику, — проговорил он негромко, глядя на бегущие цифры этажей, — они попросят оставить им долю. Маленькую. Процентов пять, десять — чтоб сохранить лицо. А остальное отдадут. За твои два доллара. — Он хмыкнул. — Вот увидишь. Так всегда кончается. Гордятся, кричат, грозят — а потом торгуются за клочок.

Я молча смотрел на закрытые двери лифта и думал, что он, скорее всего, прав.

Глава 12

Эстер приехала в субботу, без звонка.

Хэнк сообщил, что внизу, в вестибюле «Плазы», меня спрашивает какая-то мисс Херст, и я, признаться, не сразу поверил. А потом велел пропустить.

Она вошла — и я не сразу её узнал. Прежней Эстер, холёной, породистой, сияющей, будто сошедшей с глянцевой обложки, не было. Точнее, была, но другая. Она коротко подстриглась — совсем коротко, по последней итальянской моде, что как раз входила в силу, открыв шею и уши, и от этой стрижки лицо её стало резче, взрослее, беззащитнее. Одета была скромнее прежнего — простое тёмное пальто, никаких фамильных мехов, минимум украшений. Будто нарочно сняла с себя все знаки принадлежности к клану Херстов. Только глаза остались прежними — большие, выразительные, те самые, «оленёнка Бэмби». И сейчас в них стояли слёзы.