Танкуоль и Костодер, стр. 75

Танкуоль настороженно присел и выставил перед собой посох, готовый отразить атаку притаившихся врагов. Из темноты на него пристально глядели сверкающие ярко-желтые глаза. На миг серому провидцу почудилось, что, когда он заклинанием разбил гармонию сфер, кто-то из демонических тварей прошел вслед за ним в открытый портал. Лапы Танкуоля начали шарить в складках одежды, стараясь отыскать хотя бы малюсенький осколок искажающего камня, который смог бы придать ему сил для схватки или на крайний случай бегства.

Знакомый запах заставил испуганную морду Танкуоля растянуться в раздраженной и презрительной усмешке. Эту вонь он знал. Она исходила от паршивых кошек, которых человечишки держали в качестве домашних любимцев. Вокруг него, должно быть, собрались десятки мерзких тварей, наполняя воздух своим зловонием.

Глаза серого провидца наконец привыкли к цветам реального мира, где свет и тьма были несхожи и существовали отдельно друг от друга. Танкуоль увидел, что очутился в человеческом подвале. В крошечной грязной комнатенке, до отказа заваленной хламом. Старые стулья, пустые бочки, заплесневелые портреты давно умерших родичей — мусор нескольких поколений людей, собиравших всякую дрянь. Внизу, вокруг и поверх этого беспорядка испуганными клубками из шерсти и глаз свернулась целая стая кошек.

Танкуоль зашипел на ближайшую, заставив плоскоухого полосатого зверька отпрянуть под трехногий стол. Кошка не отрывала от серого провидца встревоженный взгляд. Она взвыла, и этот дрожащий звук немедленно подхватили остальные. Серый провидец потер уши и рассудил, что впервые в жизни слышит столь омерзительные звуки.

В комнате над подвалом раздался мягкий и одновременно пронзительный голос. Такой, насколько знал Танкуоль, обычно принадлежал старшим из производителей людей, которых сами человечишки называли женщинами.

— Карл! Франц! Беатрис! Детки мои, что там внизу происходит?

Взгляд Танкуоля заметался из стороны в сторону, присматриваясь к хламу в поисках новых врагов. Он успел сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем понял, что человек обращается к своим потрепанным кошкам. Серый провидец стиснул зубы. После всего, что он выстрадал, после всего, чего он лишился сегодня, последним унижением было упасть на кучу этих воющих тварей!

— Что за шум, детки? — снова крикнула женщина.

Танкуоль услышал, как открылась дверь. В подвал упал маленький лучик света. Заскрипела лестница, и кто-то начал спускаться.

— Что вы там делаете? Загнали крысу в угол?

Губы Танкуоля раздвинулись, обнажив острые клыки. После всех схваток, наступлений и тактических отходов у него разыгрался лютый голод. Поедание жилистого мяса кошек было одной из немногих вещей, которые скавен находил слишком отвратительными, но вот старая самка-человек…

— Не подходите близко к этой мерзкой крысе, детки, — проворковала женщина, торопливо спускаясь по ступеням. — Она может вас покусать, и вы заболеете, дорогие мои!

Серый провидец Танкуоль закатил глаза. Он надеялся, что женщина хотя бы толстая. Возвращение в Скавенгниль обещало быть долгим, и ему нужно было чем-нибудь питаться по дороге.

— У меня метла, сладенькие! — крикнула старуха, ступая на пол. — Я прихлопну эту старую крысу…

Слова превратились в испуганное бульканье, глаза закатились, и она упала в обморок при виде жуткого существа, стоявшего у подножия лестницы.

Танкуоль бесстрастно наблюдал, как тело старухи осело на землю. Склонившись над ним, он довольно зашипел сквозь зубы. Это была одна из самых упитанных особей, которых он видел последнее время.

В длинном перечне того, что пошло сегодня не так, Танкуоль был рад любой крошке, украденной из кладовой Рогатой Крысы. По крайней мере, в Скавенгниль он отправится с полным животом. А к тому времени, как доберется, вероятно, успеет придумать какую-нибудь ложь для Владык Разорения.

И, может быть, ложь окажется настолько хороша, что Верховный провидец Критислик не превратит его в мокрое место…

ХРАМ ЗМЕЯ

Пролог

Немигающие глаза холодно и бесстрастно смотрели на раздувшееся тело, распростертое в полумраке подземного помещения. Приторное зловоние мускуса рептилий смешивалось с едкой влажностью воздуха, создавая почти осязаемую духоту внутри подземного грота. На замусоренной всяким хламом поверхности бассейна жужжали насекомые, а по влажным стенам карабкались ползучие твари, намереваясь понежиться в лучах дневного света, который еле пробивался сквозь потрескавшиеся плитки потолка.

Глаза наблюдателей не обращали внимания на ящерок, греющихся на стенах, а те слегка подпрыгивали, демонстрируя воинственность, дабы отвадить прочих рептилий. Крошечные змеи, чьи яркие тела напоминали черно-алые ленты, извивались между резьбой каменных стен, иногда останавливаясь и пробуя зловонный воздух мерцающими языками. В темноте жилистые серые пауки латали паутину, стряхивая с нитей мерцающие капли росы, чтобы сетчатые ловушки не выдали себя.

Для обычной работы пауков это было слишком тонко, и наблюдатели с интересом расширили щелевидные зрачки — так, что те почти полностью заполнили янтарные лужицы глаз. На сплюснутых клинообразных головах наблюдателей колыхались сморщенные чешуйчатые гребни, выражая безмолвную озабоченность, вторгшуюся в их бдение.

Наблюдатели окружили раздутую скользкую глыбу, нечто грязно-зеленое и гнилостно-желтое, испещренное черными точками и полосами. Под пристальными взглядами рисунок пятен смещался, тускнел и менялся, создавая новые узоры едва ли не быстрее, чем могло уследить сознание наблюдателей.

Самый крупный из наблюдателей, сидевших на корточках на влажном полу, поднялся. Ярко-алой вспышкой, контрастирующей с серо-голубой чешуей, покрывавшей жилистое тело, на голове рептилии распахнулся гребень. В ответ на этот жест большого сцинка несколько наблюдателей поменьше водрузили на когти нечто вроде маленьких наперстков. Когда руки рептилий размещали эти устройства на положенные места, наперсточки мерцали в тусклом свете, как крошечные звездочки, как алмазы, отражающие огненный блеск солнца.

Другие сцинки вышли вперед и положили на колени стражников с алмазными пальцами каменные таблички. Те принялись царапать когтями поверхности табличек. Все делалось с нарочитой, но при этом несуетливой поспешностью. Сцинки изучали движущиеся узоры скользкого тела, фиксируя на камне каждое изменение.

Амфибия, погруженная в спячку в бассейне, не обращала внимания на торопливую работу сцинков. Золотистые выпученные глаза существа были открыты, но этот дремотный взгляд словно ничего не видел и не сознавал. Похожий на лягушку сланн не замечал ни сцинков, ни ящериц и насекомых, снующих вокруг. Во сне для него были реальны только сны — сны, поглощавшие разум и заставлявшие кожу менять цвет и рисунок.

За пределами физического измерения существовало множество иных, многие из которых ни один мозг не в состоянии воспринять, тем паче вообразить. Властитель Тлако’амоштли’уэман был одним из старейших в своем роде, существом, порожденным Древними для того, чтобы понимать эти измерения, видеть векторы Великой Математики и их влияние на высшие фазы. Гармония уравнений становилась все более сложной по мере того, как труды Древних уводили существование все дальше и дальше от всеобщего нуля до точки всеобщего распада.

Возможно, Древним нужны были создания из плоти, дабы оценить влияние алгебры на низшие фазы, или, видимо, им требовались существа, подобные сланнам, чтобы понять, как низшие измерения могут отбрасывать частицы себя в измерения высшие, пытаясь избежать окончательного распада. Какова бы ни была логика сланнов, их мозг был устроен так, чтобы видеть арифметику, лежащую в основе всего сущего, и приводить в равновесие вычисления Древних.

Но все пошло наперекосяк. В своих экспериментах Древние создали низкофазных существ с потенциалом разрушительного воздействия на высшие фазы порядка. Сущности этих созданий выражали себя в алгоритмах простых, но громадных численно, как бы бросая вызов их неизбежному распаду и аннигиляции. Слишком поздно сланны поняли, какое влияние оказывают эти массивы на высшие измерения. Слишком поздно Древние осознали нелогичность, заразившую тщательно спланированные векторы.