Герои Империи (сборник), стр. 97
Он спустился по лестнице. Открылся зев другого коридора, и по обеим его сторонам обозначились еще двери. Одна была открыта. Он просунул свечу в дверной проем. Свет озарил развешанных там мертвых животных и отразился в их глазах, как в зеркалах.
Фазаны, кролики, зайцы, связанные в пучки, на железных крюках. Чулан для дичи. Значит, уже близко. Детлеф двинулся дальше по коридору. В конце его из щелей по краям неплотно прикрытой двери сочился свет. В душе поднялась приятная волна. Бригитта (или как ее?) сдержала слово!
Он подошел к двери, сначала проверив, красиво ли смотрится его меч. Ведь всем славным девушкам нравятся солдаты. И вот, придав себе самый горделивый вид, какой только возможен, когда обе руки заняты, Детлеф толкнул деревянную створку.
Дверь легко распахнулась. Болотно-зеленый свет упал на юношу и отбросил его тень назад, в коридор. То, что лежало внутри комнаты, не было ни Гертрудой, ни Бригиттой, ни Брунгильдой, или как там ее…
Но, несмотря на то что ожидания не оправдались, Детлеф не испытывал разочарования. Он был слишком занят для этого — орал от ужаса.
Шварцхельм поспешно проходил коридор за коридором со светильником в руке. На верхних этажах не обнаружилось ни души. Дом словно вымер. Тут было от чего разволноваться. Он с шумом распахнул с десяток дверей, нимало не заботясь о том, кого мог обеспокоить, и все комнаты оказались пусты.
Он ворвался в спальню Детлефа, держа свет над головой. Увидел свои доспехи, сваленные кучей в углу, так и не вычищенные. На кровати стояла жестяная тарелка, в ней — крошки от еды, и всё. Ни оруженосца, ни его меча на кровати не было.
«Чертов дурень», — пробормотал он, пятясь из комнаты. В конце коридора вела вниз лестница. Виднелось слабое зеленоватое свечение. Шварцхельм похолодел. Вытащил меч, и сталь тихонько запела, покидая ножны. Меч Правосудия был очень древним, и дух оружия умел чувствовать, когда предстоит битва. Шварцхельм уже ощущал его жажду. Вокруг хватало нечестивого.
Он пустился бегом, опрометью скатился по лестнице, миновал несколько пустых зияющих дверей. Вот и открытый портал — в конце коридора, светится бледно-зеленым, словно фосфоресцирует. За его пределами вырисовывались какие-то силуэты, плохо различимые в тумане клубящихся зловонных испарений.
«Милость Зигмара со мной», — прошептал Шварцхельм, не сбавляя шага и роняя светильник на пол — все равно он больше не понадобится.
Он ринулся сквозь дверной проем. Там повсюду был зеленый свет — тошнотворное унылое сияние, которое, казалось, извивается в воздухе, словно живое. Стены сочились каплями какого-то осадка цвета желчи, который сползал по камням и скреплявшему их раствору. Вонь просто поражала: смесь запахов гниющей плоти, рвоты, навоза, сточных и трюмных вод. Шварцхельм почувствовал, как на нем оседают какие-то споры, когда он топает по грязи мощными ногами, увязая в ней и разбрызгивая ее.
Должно быть, здесь когда-то размещалась пекарня. Вот нечто, видимо, бывшее когда-то печью; теперь оно совсем заросло бесформенными заплесневелыми наростами. Повсюду гудели мухи, роями толкались над пропитанными слизью поверхностями. Это были здоровенные блестящие твари, ничуть не похожие на насекомых и больше напоминающие гнойники с крыльями.
— Детлеф! — взревел Шварцхельм, пытаясь определить направление в вихрях миазмов.
На его зов откликнулись, но отнюдь не оруженосец. К нему со всех сторон потащились гости званого ужина, волоча за собой лопнувшие желудки. Остатки кожи свисали, как лохмотья, с влажных сухожилий и хлопали по костям и раскрошившимся зубам.
— Привет тебе, лорд Шварцхельм! — скалились они, протягивая к нему распухшие, покрытые пятнами руки. — Добро пожаловать на пир!
Шварцхельм вклинился прямо в их ряды, рубя клинком направо и налево. Сталь рассекала мертвую плоть, в зловонный воздух взлетали куски внутренностей. Их было двенадцать, как и тогда, за столом, они вцепились в его одежду, тянули за руки и царапались. Ему удалось оттеснить их, нанося удары мечом сначала плашмя, а потом вонзая острый конец глубоко в рваное нутро. Он рубил их, как баранину на рагу, а они явно не ощущали боли и упорно цеплялись за него, царапали кожу, пытались укусить его за руки бессильными болтающимися челюстями.
Впрочем, время поджимало. Шварцхельм отшвырнул кого-то пинком, стряхнул с сапога и размозжил прогнивший череп — тот хрустнул, как скорлупа яйца. Даже с отрубленными руками и ногами и переломанными позвоночниками они продолжали лезть на него. Похоже, покончить с ними можно было только одним способом — отсечь голову. Двенадцать раз Меч Правосудия сверкнул в плотном воздухе, и двенадцать отрубленных голов полетели на камни и покатились сквозь поблескивающее месиво из мертвых тел.
Он отшвырнул чье-то еще дергающееся одинокое туловище и припустил через бывшую пекарню в открывающийся за ней коридор. Так вот где тот самый кошмар, взлелеянный Раукеном!
Чем дальше Шварцхельм шел, тем ужаснее становилось. Стены коридора цвета плоти блестели, а изнутри их пронизывали, как кровеносная система, пульсирующие трубки с черной жидкостью. Там, под блестящим слоем, были заключены человеческие лица, искаженные ужасом, изрыгающие что-то невнятное. Кто-то из этих несчастных ухитрялся выставлять наружу руки, прорывая ногтями душившую их пленку. Другие не двигались, черная жидкость вливалась в них и, наверное, превращала в нечто доселе неведомое.
Шварцхельм убил мечом сколько смог — тех, что уже совсем не были похожи на людей. Кто еще дышал — тех он щадил. Сталь рассекала туго натянутую прозрачную оболочку, срывала покровы плоти, поганая жижа разливалась вокруг огромной лужей. Он перескочил ее, весь забрызгавшись, и тут где-то далеко впереди послышался пронзительный крик. Значит, он почти достиг главной цели.
В соседнем обширном помещении было жарко и душно, там во множестве медных и железных котлов кипели жуткие супы и чудовищные рагу. С краев кастрюль свисали обрывки человеческих хрящей, соскальзывали на измазанный запекшейся кровью пол и шипели как живые. Вдоль и поперек всей этой мерзости среди лопающихся коконов с мушиными яйцами и длинных белесых червяков сновали огромные мохнатые пауки с шипастыми ногами. Яростно булькали пузырьки полупрозрачной плазмы, их содержимое расплескивалось на сваленные как попало ломти прогорклого червивого мяса. Все пребывало в движении и напоминало жуткую карикатуру на привычную добрую кухню.
В центре этого кошмара возвышался Раукен. Тело его разрослось до невероятных размеров, одежда не вместила его и треснула по швам. Плоть, блестящая от пота, со вздутыми венами, выпирала наружу, словно разрастающаяся опухоль. Под кожей что-то ползало, длинный темно-красный язык вывалился прямо на дряблую морщинистую грудь, с него стекали нити вязкой слюны. При виде Шварцхельма он осклабился, обнажился ряд почерневших корявых зубов.
— Добро пожаловать, почетный гость! — завопил он и хрипло откашлялся. — Как раз сегодня мы вас и ждали!
Шварцхельм не стал ничего говорить. Вместо ответа он начал наносить удары, кромсая податливую плоть чудовища. Она легко отсекалась, обнажая гнилые внутренности, где в изобилии копошились личинки. И, похоже, Раукену это было все равно. Он раскрыл воспаленную пасть и изверг прямо на противника поток рвоты. От большей части струи Шварцхельм увернулся, но кислый желудочный сок кое-где разъел одежду и обжег кожу. Он рубил и рубил, отсекал слои вонючего мяса и с каждым ударом подбирался всё ближе к голове.
— Как вы смеете портить нам веселье! — продолжал реветь барон, а сам при этом готовился к новой чудовищной рвотной атаке. — Мы ведь только начали!
Новый поток извергся из пасти. Острая боль пронзила Шварцхельма, когда струя врезалась в грудь, смыла мгновенно растворившуюся ткань, впиталась в кожу, разъедая и ее. В глазах мельтешили мухи, пауки карабкались по рукам, какие-то пиявки добрались до лодыжек. Еще немного — и он упал бы прямо в мерзкое месиво.