Герои Империи (сборник), стр. 96
— Где тебя поселили?
— Над кухней.
— Вот там и оставайся до утра. И держи меч поближе к кровати.
Детлеф на секунду ощутил укол страха.
— Вы думаете, стоит ждать беды?
— Я не имею привычки заезжать к разным жирным бездельникам для развлечения, — сообщил Шварцхельм с нескрываемым презрением в голосе. — Императора беспокоит, как дела именно у этого бездельника.
— Он налоги не доплатил? — спросил Детлеф.
— Напротив. Он уплатил все.
Детлеф покачал головой. Вечно у этих аристократов ничего не поймешь.
— Ну, тогда я буду начеку.
Шварцхельм издал что-то вроде одобрительного хмыканья.
— Возьму-ка я немного, вдруг пригодится, — сказал рыцарь и подхватил со стола сочный ломоть бычьего рубца. Более не глядя на оруженосца, он направился в свои покои, хлопнув дверью зала.
Детлеф подождал, пока стихли тяжелые шаги, и наконец-то обратился к своим нуждам. В предвкушении угощения желудок возбужденно булькнул.
— Спокойно, — сказал себе Детлеф. — Только пару кусочков, чтобы поддержать силы. У меня ведь еще свидание назначено.
Спустя час в доме царили тишина и покой. В верхнем этаже западной башни лекарь Халптраум мерил шагами спальню, все еще облаченный в черное, как на службе. Кровать стояла нетронутой, на столе стоял опустевший бокал. Лекарь явно волновался, руки его дрожали. Рядом с кубком лежал длинный изогнутый кинжал. Рукоятку было не разглядеть в неверном свете свечи, но на лезвии виднелась выгравированная надпись — не на рейкшпиле.
— Сегодня ночью, — прошипел он. — Наконец-то…
В дверь постучали. Халптраум вздрогнул и вытаращил глаза.
— Кто там?
— Это Аденауэр. Я могу войти?
Лекарь сунул кинжал в верхний ящик стола и запер его.
— Конечно, входи.
Пришедший выглядел ужасно. И обычно-то бледный, нынче он был белым как смерть. Его жидкая бороденка теперь, казалось, превратилась в торчащий пух, глаза остекленели и слезились.
— Осберт, ты должен помочь мне, — проговорил канцлер сквозь стиснутые зубы. Одной рукой он держался за раздувшийся живот, другую прижимал к виску.
— Почему ты еще здесь? — без всякого сочувствия осведомился лекарь.
— О чем ты? Мне худо, дружище. Разве ты не видишь?
Халптраум холодно усмехнулся.
— Я — доктор. Конечно, вижу, что тебе худо. Но ты должен быть внизу, на кухне, вместе со всеми остальными.
Вид у Аденауэра был обескураженный.
— Может, ты дашь мне что-нибудь, а? Я… Внизу, да… О боги…
Его скрутил спазм. Тонкая нитка мокроты повисла на подбородке, он согнулся пополам. Халптраума всё это ничуть не тронуло.
— У меня нет времени, Юлиус. Сейчас тебе не поможет ничего из того, что у меня есть. А главное, это готовилось многие месяцы. Именно к этой ночи. Этой единственной ночи. И в эту ночь он здесь появился.
Аденауэра уже не держали ноги. Вместо мокроты пошло что-то водянистое со следами крови. Его живот под одеждой корчился, словно оттуда пыталась выбраться какая-то тварь.
— Зигмар! — вскричал он и забился в агонии. — Помоги мне!
Халптраум присел с ним рядом, не обращая внимания на то, что от канцлера всё сильнее воняет чем-то гнилым.
— Он не может сейчас тебе помочь, старина. Тебе лучше спуститься на кухню. Все остальные уже там.
Глаза Аденауэра застыли, словно он внезапно ослеп. На лице вдруг вылезли язвы, стали увеличиваться с пугающей скоростью. Изо рта вывалился чернильно-черный язык, на нем повисли нити слюны, стекли на грудь. Канцлер рухнул на пол, боль скрутила его.
Халптраум поднялся и вернулся к столу, достал кинжал, не глядя на канцлера; а тот стремительно терял человеческий облик.
— Ты не сможешь помешать, — прошипел он, обращаясь отнюдь не к Аденауэру. — Мне все равно, кто ты. Ты не помешаешь нам.
С этими словами он вышел в коридор. Оставшийся в комнате Аденауэр с жалобными звуками изрыгал рвоту. Запекшиеся комки желчи падали на пол и тут же испарялись. Он еще несколько мгновений пролежал словно раненый, содрогаясь и всхлипывая, из всех отверстий у него текло.
Потом что-то изменилось. Канцлер поднял голову. По худому лицу струилась слизь — как слезы. Глаза, вернее, то, что от них осталось, отливали бледной зеленью, будто болотный газ. «На кухню!» — булькающий голос Аденауэра больше напоминал рык какого-то животного. Он словно наконец-то всё понял. «На кухню!» И он ползком поволок себя прочь, оставляя на полу след из слизи. Дверь захлопнулась, свеча погасла.
В комнате Шварцхельма свечи не горели. Из-за плотно закрытых ставней было темно, хоть глаз выколи. Всё замерло. Далеко в глубине дома что-то скрипнуло, и снова стало тихо.
Можно было расслышать, как бьется сердце.
Медленно и бесшумно повернулась дверная ручка. Дверь распахнулась на смазанных петлях. За дверью была такая же тьма, как и в комнате. Кто-то вошел. Тихо, осторожно подкрался к кровати. Над периной поднялось лезвие ножа.
Застыло — невидимое, неподвижное, наводящее ужас.
Затем резко опустилось — раз, другой, третий, пронзая мягкую плоть. Все так же не раздалось ни звука. Этот нож был искушенным оружием. За многие тысячи лет он множество раз убивал и знал, как найти уязвимую точку.
Халптраум застыл в темноте, его била дрожь. Он чувствовал, как с лезвия на пальцы сочится теплая кровь. Дело сделано. Слава Отцу, празднику ничто не помешает.
Осторожно ступая, он отошел к столу у противоположной стены. Необходимо было проверить. Он ударил по кремню, из искры родилось пламя.
Зажег фитилек свечи, и свет в его руке озарил комнату. Дрожь унялась. Он сделал это. Он всех спас.
Он обернулся.
Шварцхельм с размаху ударил его по лицу, вывернул ему шею, и лекарь перекувыркнулся через стол, впечатался в стену и сполз на пол. Изо рта, распахнувшегося от ужаса в последний миг его жизни, вытекала пенящаяся кровь. Кинжал лязгнул о каменный пол.
— Жалкое зрелище, — пробормотал Шварцхельм и направился к тому месту, где повесил меч. На кровати истекал соком ломоть бычьего рубца. Он взял священный клинок и обнажил его. Как был, одетый в простую одежду, направился прочь из комнаты.
Раукену явно есть что скрывать. Самое время разобраться.
Детлеф громко отрыгнул. Похоже, он съел лишнего. Ну, во всяком случае, он больше не голоден. А теперь пора на свидание. Оглядел напоследок свою спальню. Доспехи Шварцхельма так и лежат по частям в углу, перепачканные дорожной грязью. Ладно, он отчистит их еще до рассвета — все равно старому скряге до этого времени латы не понадобятся.
Короткий меч лежал у кровати — точно там, где Шварцхельм велел держать оружие. Может быть, взять его с собой? Он всё еще не понимал, чего им надо опасаться, но оружие может произвести впечатление на… ой, как же ее зовут? Надо вспомнить, прежде чем они встретятся. Он знал по опыту, что женщины, даже такие уступчивые и сладенькие, как эта, вечно придают значение всяким мелочам.
Грета? Хильдегард? Брунгильда?
Он цапнул меч и тихонько выбрался за дверь. Вот аукнется ему когда-нибудь эта забывчивость.
Коридор был словно залит темнотой. Тьма казалась какой-то потусторонней, словно из воздуха выкачали весь свет и насовсем уничтожили. В одной руке Детлеф нес перед собой свечу, другой крепко сжимал рукоять меча. Ни звука вокруг, ни малейшего признака присутствия других людей. Ну вот, теперь остается вспомнить дорогу к ее комнате.
Так, миновать буфетную, чулан, где хранится дичь, и потом вниз к кухне. Вроде бы достаточно просто.
Детлеф двинулся вперед, старый деревянный пол прогибался под ним. Прошел в темноте ряд дверей, все оказались закрыты. Дом со всех сторон скрипел и потрескивал. Было смутно слышно, как на улице поскрипывают деревья, когда ночной ветер тревожит надломленные ветви.
В конце коридора прямо вниз вела лестница. С того места, где он стоял, казалось, что снизу пробивается слабый свет. Детлеф ускорил шаг. Может быть, это Гертруда (или как там ее?) оставила гореть свечу нарочно для него.